Если этот день хотел меня добить — у него получилось.
Шестеренки в моей голове отказываются шевелиться, ржавеют сиюминутно, покрываются толстым слоем ржавчины, которая сковывает все внутренности.
— Да нахрен он мне нужен? Его не было в моей жизни столько лет, вот и пошел он.
Тогда я еще не знал, что это про меня. Не про какого-то рандомного мужика, существующего «где-то там».
— Бабки у него возьмем, да и все. Сколько тебе одной тянуть?
Вибрациями проходит каждое слово через сознание, и все, что было внутри меня, просто распадается, превращаясь в пыль. Мои детские обиды на якобы предавшую Ингу, триггеры, из-за которых я сравнивал ее с моей матерью. Мои издевательства над Разиной. То, как я предложил ей деньги за секс. А ведь они были нужны для… моего сына.
Ненависть пропитывает каждое брошенное со злобой слово и запечатлевает его как промокашка.
Я понимаю, почему она не сказала мне. Поначалу я бы не поверил, а что еще хуже — снова послал. А потом страх. Он и сейчас в ее наполненных слезами глазах. Да, милая, ты тоже все поняла.
— Да брось, мам. Я знаю, что не нужен ему.
И вот это как контрольный выстрел, который причиняет только одно — смерть.
В глазах этого мальчика я, как его отец, мертв. Меня для него не существует. Кого винить в этом, кроме самого себя?
Я не чувствую ничего и одновременно ощущаю, как каждая клетка моего тела пронизывается острой, неконтролируемой болью.
Алекс спит на ходу, поэтому не замечает вообще ничего.
— На днях тринадцать будет, — зевает широко. — Приходите с Женькой, кстати. Отметим. Ну, я пошел, спокойной ночи.
Когда за моим сыном закрывается дверь, я сползаю на пол, потому что ноги отказываются держать меня. Сдавливаю голову ладонями и жму с такой силой, что в глазах начинает пульсировать.
Инга по-прежнему сидит на стуле передо мной и смотрит в одну точку. По ее щекам текут беззвучные слезы.
Я размазан в безжизненную лепешку, почти убит правдой. Но один миг… и до меня доходит истина: мой сын, мой ребенок жив. Буквально вчера я похоронил его, ведь думал, что Инга сделала аборт.
— Ты не сделала его, — бормочу, а Инга хмурится. — Ты не сделала аборт. Мой сын жив.
— Твой сын думает, что его отец сволочь, — парирует Инга. — Что, в общем-то, правда.
Киваю, соглашаясь.
— Инга, я хочу…
— Нет! — она выставляет вперед руку. — Мне плевать на то, чего хочешь ты! Тебя не было с нами тринадцать, твою мать, тринадцать лет! А сейчас ты чего-то хочешь?
— Как минимум, поговорить с сыном и попытаться все объяснить, — я стараюсь говорить спокойно, потому что вижу, как Инга заведена. Нам нельзя срываться, не до скандала.
Разина стискивает зубы:
— Не смей…
— Инга, — поднимаюсь на ноги, но не подхожу, остаюсь стоять в стороне и продолжаю спокойно: — Он мой сын, и я не откажусь от него.
— Уже отказался! — она заводится.
— Да. Я совершил непростительную ошибку. Но сейчас хочу все исправить. Прости, но я не отступлюсь.
— И что, так же будешь пытаться лишить меня родительских прав? — шипит со злостью.
Выдыхаю. Инга взвинчена, она злится и ненавидит меня, поэтому вряд ли у нас получится нормальный разговор.
— Инга, нет. Остановись. Я просто хочу, чтобы мой сын знал, что у него есть отец, хочу попытаться объяснить ему все.
— Я не позволю!
— Инга…
— Никита! — вскрикивает она. — У него день рождение через несколько дней, не смей портить ему праздник!
Игнорирую фразу о «не портить», ведь, полагаю, легко не будет. Как все объяснить взрослому ребенку? Только рассказать правду.
— Хорошо, — соглашаюсь быстро. — После его дня рождения.
Инга роняет голову в ладони и плачет.
Я бы тоже с удовольствием сделал это же. Но нельзя. Предстоит слишком много трудностей. К ним нужно быть готовым.
***
Инга
Чтобы занять мысли, я отправляю Алекса в школу, а после еду в дом, где когда-то жила с отцом.
Когда такси высаживает меня у ворот, я ежусь от мыслей о прошлом. Флешбэками накатывают воспоминания о том, как уезжала отсюда в слезах и соплях, с разрушенной душой и малышом под сердцем.
Из будки ко мне выходят два охранника. Одного я помню — он работает на отца уже лет двадцать. Работал. Второй более молодой и не знаком мне.
— Здравствуй, Инга, — подходит ко мне первый.
— Здравствуйте, дядь Леш, — отвечаю ему, как когда-то.
— Соболезную тебе, девочка, — опускает взгляд.
— Спасибо.
Оборачиваюсь и смотрю на дом. Само строение практически не изменилось, а вот сад разросся.
— В доме кто-то есть? — спрашиваю его.
— Только Зинаида. Это новая управляющая. Осталась она и четыре человека охраны. Рустам оставил нас, чтобы мы приглядывали за домом.
Да. За этим особняком точно нужен глаз да глаз. Я больше чем уверена — там есть чем поживиться.
— Инга, хорошо, что ты приехала. Нам нужно понимать, какова наша дальнейшая судьба. Нам пообещали оплату за этот месяц, а что потом?
— Не переживайте, дядь Леш, я разберусь, — произношу уверенно. Я действительно знаю, что разберусь со всем. Теперь моя жизнь в моих руках. — Вы продолжите получать свою зарплату.
Отвечаю мужчине, и тот улыбается уголками губ.
Прохожу в дом. Ступаю бесшумно благодаря кроссовкам. Прохожусь по комнатам на первом этаже, поднимаюсь на второй. Прежде всего иду в свою комнату — мне интересно, во что превратил ее отец. Библиотека? Тренажерный зал или просто гостевая?
Толкаю дверь и замираю на пороге.
Это словно возвращение в прошлое — здесь все осталось именно так, как было в последний день. Книга, которую я читала, лежит на тумбе у кровати. Фотографии, постеры, все на своих местах. Одежда, которую я решила не забирать, там же.
Все это будто миг, замерший во времени.
Будто отец ждал моего возвращения, поэтому приказал не трогать тут ничего, максимум позволял уборку.
На самом же деле, думаю, все более прозаично — ему попросту было плевать на меня и мою комнату, в доме предостаточно других, свободных.
Сажусь на мягкий крутящийся стул, делаю оборот.
Он знакомо скрипит. Мне бы расплакаться от воспоминаний, но на душе просто горько оттого, как все обернулось.
Отец прожил последние годы в одиночестве, не обзавелся новой семьей, при живой дочери и внуке был одинок. Одиноким и умер. Все греб, греб бабки — и зачем? Он ушел из этого мира без них.
— Ой! — слышу позади себя и круто разворачиваюсь на стуле.
Передо мной женщина лет пятидесяти в униформе:
— Добрый день. Вы Инга, верно? — на ее лице приятная улыбка.
— Да. А вы, я так полагаю, Зинаида? — поднимаюсь и подхожу ближе.
— Да, вы правы. Я работаю в доме вашего отца последние десять лет. Я сразу вас узнала, у Арама Марковича стоит фотография возле кровати.
— И имя мое там написано? — хмыкаю беззлобно.
— Нет, — женщина не тушуется. — Но прислуга очень любит делиться сплетнями друг с другом.
Что ж, неудивительно.
— Вы сейчас здесь одна живете? — спрашиваю у нее.
— Да. Охрана практически не заходит в дом. Да и тихо тут, как в склепе, ловить нечего. Я только порядок поддерживаю и кормлю ребят.
Вижу, что ей хочется спросить.
— Если вы решите остаться и продолжить работать, я буду рада этому. Стабильную оплату труда на прежнем уровне гарантирую.
— Да, буду вам очень признательна, — женщина кивает.
— Тогда подготовьте три комнаты, пожалуйста. Одну на первом этаже, две на втором. Только отцовскую спальню и эту не трогайте, пусть останутся как есть. Я потом подумаю, что делать с ними.
Оглядываю пространство, рассматриваю вещи вокруг меня, как музейные экспонаты.
— Арам Маркович запретил мне тут что-либо менять, даже мебель двигать.
Странно это. Смотрю по сторонам:
— Мы все переделаем, но чуть позже.
— Будут еще какие-то распоряжения? Я прошу Зинаиду приготовить обед, чтобы, когда мы заехали, было чем подкрепиться. Вернуться сюда со своей семьей я намерена через пару дней. Также даю указание нанять еще одну горничную — все-таки дом не маленький, и теперь я намерена жить тут.
В конце концов, имею на это полное право. Дом принадлежит отцу, но я в нем прописана. До сих пор.
Отправляю Зинаиду, а сама иду в кабинет к отцу. Тут мало что изменилось. Раздвигаю книги на полке, открывая доступ к сейфу и набираю знакомую комбинацию цифр, молясь, чтобы она не поменялась.
Тихий щелчок, и тяжелая дверца сейфа открывается.
Я не копаюсь в нем. Не сегодня, по крайней мере. Оцениваю количество денег в сейфе. Да, их дохрена. Отец всегда хранил дома много налички, которая, на мое счастье, не фигурирует в завещании.
Ищу документы на машину и нахожу их. Да, все, как и сказал адвокат: тачка, черная BMW, записана на меня. И не только она. Что это? Привычка из девяностых — не записывать имущество на родственников или акт щедрости?
Я уже не узнаю ответ на этот вопрос.
Выхожу на улицу, спрашиваю у охраны, можно ли пользоваться автомобилями. Меня заверяют, что они новые, им едва ли исполнился год. За ними следят, так что нет смысла переживать за их состояние.
Сажусь за руль и аккуратно выезжаю за ограду.
Вот она какая, моя новая-старая жизнь. С запахом новой кожи и чистоты. С бездушной горечью предстоящей войны со стервятниками.
***
Инга
— С днем рождения, с днем рождения. С днем рождения, Сашка-а! Поздравляем!
Наблюдать за Никитой и Сашей становится просто невыносимо. Боже, как выпутаться из этого?
Фадеев следит за моим сыном таким взглядом, что хочется лезть на стену.
— Это ведь он, да? — Матильда Адамовна стоит позади меня.
— Он.
— Знает?
— Недавно узнал.
— Что делать собираешься?
Оборачиваюсь к ней и заглядываю в родные глаза. Бабуля была рядом со мной в самые сложные дни. Держала за руку, терпела, когда порой приходилось несладко, но никогда не ругала и не третировала меня за то, что я скинула двух иждивенцев на ее голову.
— Смотреть за всем со стороны.
— Это правильно, — кивает. — Он сам должен разобраться со всем. И с сыном, и со своими чувствами к тебе.
Как по заказу, в этот момент Ник поднимает взгляд и находит меня. Будто проверяет, рядом ли я, а после снова отворачивается к сыну, который общается со своими друзьями.
У Сашки на руках сидит Женька, которая пытается отобрать у него приставку. Он кричит: «Маленький монстр!», а сам смеется.
— Как я оказалась тут? — спрашиваю тихо. — В этой самой точке?
Я имею ввиду очень многое: сына, Никиту и его дочь, моего отца и условие, которое он поставил. Мы переехали в дом отца. Вывезли вещи из квартиры сегодня утром. Никита пока еще не знает об этом, он был на работе. Я хотела сообщить ему сразу, но струсила. Придется ставить его перед фактом: вновь обретенный сын уезжает жить за город.
— И очень хорошо, что оказалась, — задумчиво произносит бабушка.
— Ты забыла, с чего все началось? Забыла, как я пришла к тебе в слезах?
— Я ничего не забыла, — бабушка отвечает серьезно. — Много воды утекло с тех пор, Инга. Вы были молоды, глупы и импульсивны. А он, ко всему прочему, был еще и бараном. Так себе сочетание, — хмыкает. — Пора посмотреть настоящему в глаза.
— Намекаешь на прощение?
— Намекаю на попытку сделать хоть что-то, а не убегать от себя и друг от друга. Тем более тебе нужен Никита, чтобы получить наследство.
— Матильда Адамовна, как вы меркантильны!
— Я еврейская бабка. О чем ты вообще?! — парирует бабуля и улыбается. — Но если серьезно, то пора уже, Инга, решить все вопросы. Если ты не против того, чтобы он общался с сыном, пусть общается, сделай все возможное, чтобы Сашка принял отца. Если ты чувствуешь что-то к Никите, поговори с ним, попытайся разобраться в себе.
— Если ему надо… — начинаю пылить, но бабушка не дает договорить.
— И все опять вернется на круги своя. Вы не дети малые, а ты не восемнадцатилетняя девочка. Бери судьбу в свои руки. Поговорите, разберитесь. Тем более его дочери нужна мать.
Женечка очень хорошая девочка. Своеобразная, дерзкая, слишком умная для своего возраста, понимающая.
— Он женат, — ищу аргументы.
— Он развелся, — чеканит бабушка. Я резко оборачиваюсь. — Я слышала, как он разговаривал с адвокатом. Сегодня был суд. Ее лишили родительских прав, и они больше не женаты.
А мне ничего не сказал.
— Я не смогу принять чужого ребенка, — выдыхаю.
— Ты уже это сделала.
Да. Сделала.
— Алекс не примет его, когда узнает.
— Как бы ты ни уговаривала себя, но Сашке нужен отец. Он растет. Взрослеет. Мать — это прекрасно. Но фигуру отца невозможно забрать из уравнения и при этом получить верный ответ.
Мой маленький мальчик вырос, и теперь его интересуют совершенно другие темы. Есть вопросы, на которые я не в состоянии ответить, это может сделать только мужчина.
— Я не готова простить.
— Вот, уже больше похоже на правду. У тебя впереди вся жизнь, чтобы испытывать его на прочность, — улыбается.
— Как так получилось, что ты стала болеть за другую команду? — складываю руки на груди.
— Просто посмотрела на вас.
— Вас?
— Вас. На тебя. Него. Сашку и Женю. Всех вместе. Вы не семья, но и не чужие друг другу. Тебе дорога его дочь, а ему был дорог Сашка еще до того, как он узнал правду об отцовстве. Вы проводили время вдвоем с Никитой.
— Мы цапались! — перебиваю ее.
— Как и все пары.
Выдыхаю.
— Просто подумай об этом, Инга. Я не даю тебе инструкцию «как надо», просто не руби сгоряча.
Празднование продолжается. Детвора шумно обсуждает что-то, Женя вертится вокруг Сашки. У моего сына спрашивают шепотом:
— Это твой отец? Крутой!
— Не, — отмахивается Саша и кидает озадаченный взгляд на Никиту. — Это мамин друг.
А сам смотрит на него, разрывая мне душу на куски.
Никита отходит ответить на звонок, мой сын провожает его жадным взглядом. Прикладываю ладони к пылающим щекам. К горлу подкатывает ком. Становится не по себе, и я выхожу на улицу, хватаю ртом свежий весенний воздух.
Прислоняюсь спиной к стене и дышу. Хочется от души проораться, но тут семейное кафе, где сидят счастливые дети. Орать — явно не про это место.
— Инга? — Никита подходит ко мне и накидывает на плечи весеннюю куртку. — Тебе плохо?
— Голова закружилась, — отмахиваюсь.
— Давай я отвезу тебя домой? Тем более тут совсем недалеко, а Матильда Адамовна останется за старшую.
— Спасибо, но мне уже лучше. Правда. И насчет дома, — вытаскиваю из кармана связку ключей, — сегодня утром мы съехали. Спасибо тебе, что позволил нам там пожить.
Он даже денег не взял. Отказался. Перевел всю сумму мне обратно на карту и пригрозил, что, если я кину ее еще раз, вернет в трехкратном размере.
Никита машинально забирает у меня ключи и взвешивает их в руке.
— Значит, это все? — спрашивает подавленно.
— Таков был уговор, — веду плечом.
Никита хмурится, я вижу, как куча эмоций сменяется на его лице.
— Инга, я прошу, не забирай у меня сына. Я хочу наладить с ним отношения. Пожалуйста, не исчезай, — неожиданно хватает меня за руки и сжимает их. — Я не хочу потерять тебя.
— При чем тут я? — голос подводит.
Никита смотрит на меня прожигающим взглядом, перекладывает руку мне на лицо и сжимает подбородок:
— Ты знаешь, при чем, — произносит уверенно. — Ты появилась в моей жизни и изменила ее, изменила меня. Неужели думаешь, что я буду смотреть со стороны, как ты уходишь с нашим сыном, и ничего не сделаю?
Оглаживает скулу, губу. Слишком нежно, даже целомудренно.
— Я не запрещаю тебе общаться с Сашей, — бормочу, пытаясь осознать это все.
— Мне нужны вы оба, как ты не понимаешь? Он и ты. Я уже не смогу без вас. Мы с Женькой не сможем.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Черничная Даша