...А потом родилась Маша. И первые дни мне хотелось умереть. Мне сказали, что у нее синдром Дауна. И в тот момент моя жизнь, правда, закончилось. Так я думала. Дальше – темнота и пустота. И я хотела, чтобы и она тоже умерла вместе со мной. Не мучила других и не мучила меня. Но свет ярче всего именно в темноте. Столько поддержки и любви, сколько мы получили в те дни, мы не получали, наверное, никогда. И я всегда буду благодарна за это Богу и людям. Я вдруг поняла, что мы сможем, мы понесем этот крест, потому что его уже несут вместе с нами. И стало легко...
Тогда, в роддоме, я проплакалась только через три дня. И только тогда смогла спокойно взять ее на руки. А она...
____________
Что я могу сказать о материнстве? А я даже не знаю... Чем больше у меня детей, тем меньше я в этом всем понимаю. Вроде ты что-то делаешь, а ничего не получается. А когда ничего не делаешь, раз – и ребенок выдает что-то прекрасное. И понимаешь, что твоей заслуги здесь совершенно нет.
Я знала о материнстве все, когда у меня детей не было вообще. Как, собственно, о замужестве, когда не была замужем. Я знала, какой должна быть хорошая православная мать, какими должны быть хорошие православные дети. И как их хорошо и правильно воспитать. Часть из этого всего я перестала знать, как только забеременела. Я была уверена, что все у меня пойдет хорошо и гладко, вся поликлиника будет называть меня молодой мамочкой и восхищаться моей идеальной беременностью. А меня назвали старородящей первородящей и отправили на УЗИ, потому что: «Рожают здесь уродов без рук, без ног, без головы»...
Наша Варя родилась красавицей, умницей и с прекрасной головой. Но тогда, в самом начале, я поняла, что зарождающееся в тебе материнство – это не только ощущение чуда и полета. Это тревога, которая не пройдет больше никогда. Это любовь, которая тоже никогда не пройдет. Несмотря ни на что. Но это и страхи, и волнения, и слезы. Навсегда!
Я думала, что буду идеальной матерью: ласковой, терпеливой, кроткой. Примером своим детям. А из меня вслед за усталостью полезла раздражительность. И я не понимала, почему этот маленький человечек все делает по-своему, а не так, как нужно мне и как написано в книжках. И пыталась «ломать» ее под себя. Бедная моя девочка!
Я думала тогда, что счастье материнства – это как на картине «Мадонна с младенцем». А оказалось, что счастье – это когда младенец покакал. А грудью кормить я вообще не смогла. Пропало молоко. И я поняла тогда, что все всегда будет не так, как ты себе придумал. Не обязательно хуже, может быть и лучше. Но точно по-другому.
Прошли первые сложные месяцы, и оказалось, что Варя – идеальный, послушный ребенок. И я решила, что я гений педагогики. И опять же – идеальная мать.
Родилась Соня. И долгие месяцы она либо орала, либо сосала грудь (в этот раз у меня получилось). А чаще – все вместе. А когда начала ходить, на нее не было никакой управы. Вся моя педагогика пошла под откос. И единственное, что я могла, – это делать вид, что этот странный, валяющийся в луже, ребенок не со мной. Но еще лежа на родильном столе и рожая ее, я уже хотела третьего.
Дуня переплюнула Соню. Это маленькое, кудрявое, как одуван, существо, целью своей жизни положило не слушаться меня. Это одна из таких железных девочек, которая скорее умрет, но сделает по-своему. И никаких рычагов воздействия на нее не было и нет. Кроме ее высочайшего соизволения. Но, как ни странно, мы с Дуней большие подружки. И иногда нам даже удается договориться. Но тогда, в первые года три ее жизни, я начала понимать чайлдфри.
А потом появилась Тоня. После Дуни мне ничего уже не было уже страшно. Но тут у меня начался... невроз. Самый настоящий. Гормоны ли это были, накопившаяся усталость, но я вдруг поняла, что... умираю. У меня болело все и везде. Я не могла встать с кровати, потому что ты еще не проснулся, а уже устал. Сварить кашу стало неподъемным делом. Все это называемся умными словами типа астения. Но тогда я этого не знала. И решила, что у меня рак. Я обследовалась у всех и с ног до головы. У меня ничего не находили, крутили у виска, а я никому не верила, потому что я, правда, умирала. Но дальше случилось удивительное.
Одному знакомому мальчику нужно было срочно собрать огромную сумму денег на операцию в Израиле. Иначе он остался бы инвалидом. Это был один из моих первых сборов. Я очень переживала, но у нас получилось. И когда он улетел на лечение, я вдруг поняла, что у меня ничего не болит. И астении никакой нет. И рака тоже. И ничего не раздражает, как это было: ни звуки, ни запахи, ни муж с детьми. Все прошло. Стоило только отвлечься от себя любимой... Вот такое бывает материнство.
А потом родилась Маша. И первые дни мне хотелось умереть. Мне сказали, что у нее синдром Дауна. И в тот момент моя жизнь, правда, закончилось. Так я думала. Дальше – темнота и пустота. И я хотела, чтобы и она тоже умерла вместе со мной. Не мучила других и не мучила меня. Но свет ярче всего именно в темноте. Столько поддержки и любви, сколько мы получили в те дни, мы не получали, наверное, никогда. И я всегда буду благодарна за это Богу и людям. Я вдруг поняла, что мы сможем, мы понесем этот крест, потому что его уже несут вместе с нами. И стало легко...
Тогда, в роддоме, я проплакалась только через три дня. И только тогда смогла спокойно взять ее на руки. А она впервые открыла глаза и улыбнулась мне. И начала сосать грудь. До этого она не брала ее. Чувствовала, что не нужна мне. И ей не зачем было жить. Я смотрела на нее и, наконец, понимала, что вот это и есть материнство. Когда ушли твои амбиции, претензии, какие-то завышенные требования и понты. И тебе твой ребенок нужен и дорог любой! И ты ни с кем не будешь его сравнивать. А зачем? Он и так самый лучший! Потому что он – твой! И ты нужна своему ребенку. Всегда! Всю жизнь! Даже если он этого не понимает. Маша – чудесная девочка! Мы очень благодарны за нее Богу! У нас все девочки чудесные! И мы за всех благодарны!
Да, материнство – это очень сложно. Я так и не могу до конца сказать, что это такое. Это всё сразу. И радости, и боль. И обиды, и примирения. Это ошибки. Обязательно ошибки, потому что, как наши дети растут и учатся быть людьми, так и мы растем и учимся быть родителями. Мы ими не рождаемся. И не сразу становимся после родов. И мне кажется, что я так и не выросла. И часто я чувствую себя еще бóльшим ребенком, чем мои дочки. И совсем не ощущаю себя многодетной матерью.
И материнство – это обязательно: «Прости меня, доченька!», потому что нам всем есть, за что просить прощения у своих детей. Не только им – у нас.
Это все трудно, сложно. Но это то, без чего я не смогу жить. Даже когда все идет наперекосяк, я не могу без этого жить. Ни секунды. Даже когда я убегаю из дома одна, потому что все достало. И когда ною, что теряю себя в этих кастрюлях, теряю свое творчество, – я не могу без этого жить! Без моих самых лучших девочек! И тогда я становлюсь перед иконами и прошу: «Господи! Я глупая! Я ничего не умею и не понимаю! Помоги! И спасибо Тебе за моих прекрасных детей!»
И еще, пока писала, поняла, что такое материнство. Это когда навсегда, до конца твоей жизни перед тобой – зеркало. Твои дети! Ты можешь говорить им все, что угодно, что угодно из себя корчить и какую угодно пускать пыль в глаза людям. Но вот – твое отражение. Все плохое и хорошее – в нем. От этого никуда не деться. Тебе что-то не нравится? Это – ты! Начни с себя! И остается опять молиться: «Господи! Исправь все, что я напортачила! И спасибо Тебе за этот великий дар – мою семью!»