До ушей Ланы донесся громкий смех. Её собственный смех. Неискренний и дребезжащий, точно стёкла в старом трамвае. Александра Фёдоровна снова замялась. По-видимому, слова ей сегодня давались тяжелее обычного.
− Я думаю, это ребёнок Влада.
− Как определили? По голубым глазам?
− Нет, просто я помню, как выглядел мой сын, когда родился.
Лана почувствовала себя кастрюлей с супом на дачной плитке. Внутри неё всё так и бурлило и жаждало затопить кипятком всех, особенно Александру Фёдоровну. Чтобы не видеть свекровь, она встала, скрестила на груди руки и отвернулась.
− Влад никогда тебе не скажет. Он по-прежнему сильно тебя любит, и у него не хватит духу, поэтому я решила сказать за него. Отпусти его. Не держи около себя.
− Отпустить к «этой девочке»?
− Да, к этой девочке. – Лана фыркнула, Александра Фёдоровна предпочла это фырканье не заметить. − Конечно, Влад попытается угодить всем. И тебе, и ребёнку. Будет разрываться между вами. Какое-то время вы будете жить как бы втроём, а потом… Потом ты окончательно его возненавидишь. Если бы ты только знала,какон смотрит на этого мальчика. Смотрит и говорит о тебе. Он по-прежнему думает о ребёнке из приюта. Считает, что Серёжа и тот ребёнок подружатся, и все будут счастливы, всем будет хорошо. Но я-то знаю: всем хорошо уже не будет. И раз уж сложилось так, как сложилось, пусть…
Что последовало за словом «пусть» Лана услышать не пожелала. Она хотела напомнить свекрови про анализ ДНК, что тот ещё не готов, но, хорошенько всё взвесив, махнула на своё желание рукой. Она и без того порой ощущала себя попугаем, так зачем же в конец в него превращаться? Влад хорошо «обработал» мать, или та сама себя обработала.
− Я растила сына одна. Я знаю, каково это.
− Она не будет растить сына одна. Влад будет им помогать. У этого ребёнка будет всё.
Александра Фёдоровна тяжко вздохнула и постучала ногой по полу.
− Всё да не всё. Детям ведь не айфоны нужны, не джинсы и не Барби. Им нужны внимание и забота. Ребёнок будет постоянно тянуть его туда, а ты будешь сходить с ума от ревности. Подумай, Лана. Подумай, кому ты сделаешь хуже?
Лана снова засмеялась. Скорее всего, это было уже что-то нервное.
− А если бы Вашей дочерью была я, Вы бы также говорили? Отпусти, не держи. Если бы Влад был Вам только зятем?.. Или вообще чужим человеком.
− Также, потому что я делаю это не ради него, а ради тебя. И я удивлена, что твоя мать до сих пор не сказала тебе этого. Ты ещё молодая и красивая. Тебе всего-то тридцать пять. Когда идёшь по улице, мужчины тебе вслед оборачиваются и будут ещё лет десять оборачиваться. Тебе ещё встретится достойный мужчина. Вдовец или тот, кому не нужны дети.
− А квартиру и все вещи я должна оставить «этой девочке»? − Лана специально выделила голосом последнее словосочетание и резко повернулась. Крышка внутри неё слетела, и то, что она так долго сдерживала, полилось наружу с безудержной силой. – Ребёнку ведь нужно пространство, чтобы бегать и развиваться. И неважно, что я зарабатывала на эту квартиру наравне с Вашим сыном. Я должна всё отдать, только потому что какая-то пигалица вовремя на него повесилась. Ведь через год она может ещё одним забеременеть, а я переживу. Я ведь красивая и умная, и мне всего-то тридцать пять. А она пусть радуется жизни!
Александра Фёдоровна изменилась в лице и поспешно встала с дивана.
− Я, наверное, Ланочка, пойду. Вижу, ты спала, а я пришла невовремя. Надо было мне позвонить и предупредить о своём приходе заранее.
Лана также поспешно закрыла свекрови проход собственным телом.
− И Вы всерьёз хотите, чтобы «эта девочка» стала женой Вашего сына? Всерьёз? – Александра Фёдоровна молчала и с ужасом взирала на невестку. Лана и без неё знала, что выглядит плохо. Мятая, потная пижама, облупившийся на указательных пальцах лак, волосы грязные и нечёсаные. – Меня, если честно, Ваше мнение не интересует, но я хочу, чтобы Вы знали. Моего мужа эта дрянь не получит. Ни с ребёнком, ни без. Я его единственная законная жена. И я не собираюсь отпускать его и отдавать «этой девочке», – Лана демонстративно взмахнула рукой, показывая на пространство квартиры, − всё, что мы когда-то с таким трудом заработали. Теперь плакать будет она, потому что до сегодняшнего дня она видела только добрую Лану, а теперь ей придётся посмотреть на Иоланту-стерву. И вот тогда она попляшет.
Не говоря ни слова, Александра Фёдоровна протиснулась к дверям и поскорее переобулась в начищенные сапожки. Пальто надевать не стала. Выбежала в подъезд, схватив его и шляпу в охапку. Лана не стала её останавливать. Она думала, что мать Влада пришла посочувствовать ей. А оказалась, Александра Фёдоровна явилась, чтобы просить за «эту девочку».
− И пусть катится, − громко прокричала Лана, надеясь, что свекровь её услышит. – Пусть катится вместе с моими родителями, если они считают также. Не получит эта дрянь моего мужа! Не получит!
И тут в дверь снова позвонили. Обезумев от злости, Лана с силой толкнула её назад. Неужто старуха что-то забыла? Да пропади она пропадом со всеми потрохами! Но за дверьми оказался… Влад.
Сердце у Ланы упало. Весь пыл и вся злость разом рассеялись. Что-то было не так. Что-то случилось. Что-то очень и очень плохое. Влад качнулся и едва не упал. Схватившись за дверной косяк, он протянул руку вперёд, словно звал Иоланту к себе, словно хотел до неё дотронуться.
− Не убегай, пожалуйста. Я тебя прошу: не уходи.
Дрожь в Ланиных коленях усилилась. Грудь заполонил страх. Она больше не чувствовала себя свирепым дикобразом, готовым стрелять во всех острыми иглами. Она опять стала кроликом, пушистым и почти без оружия.
«Вот теперь точно всё, − пронеслось у неё в мыслях. − Сейчас он попросит у меня развод».
Но Влад сказал совершенно другое:
− Пришёл результат анализа. Это не мой ребёнок.
***
Влад сидел на кухне сгорбившись, точно семидесятилетний старик. Добрался он туда сам мелкими перебежками. Лана стояла, прижавшись спиной к подоконнику. Всё такая же: в потной мятой пижаме, с грязными спутанными волосами. Влад был ненамного лучше её. Всегда отглаженный и аккуратный, сегодня он сидел в джинсах от щиколотки до ягодиц, забрызганных грязью. Должно быть, окатила машина. Либо он упал, пока шёл.
− А она ведь знала, каким будет результат. Я видел это по её лицу. Даже удивлённой не выглядела. Даже бровей не подняла. А ведь могла сказать, что произошла какая-то ошибка, что в лаборатории всё перепутали. И мы бы сдали чёртов анализ снова.
Влад ударил кулаком по столу, Лана молчала. Её самое заветное желание осуществилось, но вкуса победы она не чувствовала. Только пустоту. Все силы ушли на Александру Фёдоровну. Кричать и выяснять отношения больше не хотелось.
− Зря я тебя не слушал. Зря…
Несколько раз он стукнул себя по голове. Глаза у него были красными, до краёв залитыми алкоголем. Лана смотрела на мужа и не ощущала ни любви, ни ненависти. Только жалость, которую испытывала обычно к нищим, стоящим на паперти.
− Если бы ты тогда не ушла… − пробормотал Влад и уронил голову на руки. – И если бы я тебя остановил, всё бы могло пойти по-другому.
Лана вздохнула и, подойдя к плите, поставила на конфорку металлическую турку. Засыпала в неё кофе и бросила сахар.
− Если бы да кабы. Только вот жизнь сослагательного наклонения не знает. Сейчас тебе надо выспаться, а утром позвонить на работу и сказать, что ты заболел.
− Не нужно мне никому звонить. Вчера я взял неделю отпуска.
− Неделю отпуска? Как славно! – Лана усмехнулась. Наверное, чтобы успеть всё купить: коляску, кроватку, пеленальный столик. Ну, и конечно, чтобы всё собрать… − Тогда отправляйся спать прямо сейчас. Сон − лучшее средство от похмелья.
Убрав турку, она выключила плиту и вновь повернулась к мужу. Влад не двигался, волосы у него стояли торчком. Особенно на висках. Складывалось впечатление, что это не волосы, а рога.− В конце она сказала мне ждала от меня мужского поступка. Похоже, надеялась, что я не стану читать документы. Произнесла что-то вроде: «Ты ведь хотел усыновить ребёнка. А мой здоровый. И через год я могу родить ещё. И он будет тебе родным».
− Не исключено, что она уже сбежала и написала отказную.
− Мне всё равно.
Лана помолчала и провела рукой по слипшимся прядям. Ей всё равно не было. Её душа жаждала мести. Плюсики в карму больше не волновали.
− Пойдём, я тебя уложу.
Она помогла ему подняться и неторопливо повела в спальню. Влад был тяжёлым, и шли они долго, а, когда, наконец, добрались, Облонский упал на кровать, как мешок с картошкой.
− А теперь спи. Утро вечера мудренее.
Она хотела уйти, но Влад схватил её за руку и приблизил к себе. Поднёс пальцы к губам, а затем приложил к щеке.
− Останься со мной. Пожалуйста…
Останься. Не уходи… В голове у Лана замелькали обрывки воспоминаний почти недельной давности. Влад в куртке и в капюшоне, она в белом шёлковом платье. На улице. Перед входом в ресторан «Хуторок». Ветер треплет её волосы, а Влад спешит в роддом. К «своему» сыну. Тогда она шептала ему также: «Не уходи, не оставляй меня». Но он всё равно уехал.
− Я приберу на кухне и вернусь. Хорошо?
− Только не задерживайся.
− Ладно.
Но Лана не вернулась. Она ушла к себе на диван, а Влад захрапел, как только за ней закрылась дверь.
***
Когда Лана ушла из дома, Влад ещё спал. Она отпросилась с работы, сказав, что идёт к врачу, и прямиком направилась в родильное отделение. Правда, без особой надежды. Лана была уверена, что Вика уже сбежала, а дорогой Серёженька перекочевал в отсек для отказников. Однако мечтам её сбыться суждено не было. Виктория Ковалёва никуда не делась. Она по-прежнему занимала палату в самом конце коридора. Платную и отдельную.
Как и в прошлый свой приход, Лана назвалась её сестрой, сунула в паспорт деньги, нацепила белый халат и без лишних телодвижений отыскала нужную дверь. Та, увы, оказалась зазывно приоткрытой. Вика сидела на кровати и качала младенца, завёрнутого в белые пелёнки. Качала и чуть слышно напевала песенку про глазки-бусинки. Сама она была одета не то в пижаму, не то в домашний костюм, состоящий из просторной коричневой футболки и узких бриджей, тоже коричневых, но на тон светлее. Лана бы и не обратила на этот костюм внимания, если бы футболка и бриджи не были усыпаны серыми мишками Тедди. Мишки у Вики были везде: на груди, на рукавах и даже на коленях.
− Пришла превратить мою жизнь в ад? – проговорила она полушёпотом, укладывая сына в больничную кроватку. Остановившись у порога, Лана быстрым взглядом оглядела палату. Для государственной больницы вполне неплохо, местами даже шикарно. Есть телевизор и холодильник, за отдельной дверью, похоже, собственные туалет и душ. А на столе у стенки букет роз. Большой. Штук пятнадцать, не меньше. Ярко-жёлтых, как подсолнухи. – Громко только не ори. Не надо Борю пугать.
− Борю?! – Чтобы не засмеяться, Лана прикрыла рот ладонью, но слабое хихиканье на волю всё же выбралось. Вика посмотрела на неё зверем. Так, будто Лана в колокола била. – А я думала, у тебя Сергей.
− Сергеем его хотел Влад назвать, а я – Борисом, в честь своего дедушки.
− В честь дедушки, значит. – Лана прислонилась к косяку и со злостью посмотрела на бывшую соперницу. Вика закрыла собой кроватку.
− Хочешь спросить: стыдно ли мне? Нет. Не стыдно. И да, я знала. С самого начала. Но не я такая, а жизнь.
− Жизнь… − буркнула Лана и сжала правую руку в кулак. Сжала настолько сильно, что ногти впились в кожу и причинили боль. Она сама не понимала, как сдерживается. Ей хотелось вцепиться Вике в волосы и рвать их, покуда голова этой девки не станет гладкой, точно яйцо. Рвать и кричать, а потом снова рвать. И останавливал Лану, пожалуй, только спящий Борис. Он действительно ни в чём виноват не был. – Ты ради своей жизни мою на три месяца в кошмар превратила. В фильм ужасов.
− Твоя жизнь только три месяца кошмаром была, а я так уже восемь лет живу. Тебе вон как повезло. Квартира есть, шмотки не с рынка, муж богатый, родители, а я с четырнадцати лет одна. Сама себе опора и поддержка. Цветы позавчера впервые в жизни подарили. Выпросила у муженька твоего с горем пополам. Он мне всё говорил: «На выписку. На выписку!». А какая мне после анализа выписка? Пришлось плакать и требовать. Ему ведь от меня только ребёнок нужен был. Как результаты получил, сразу к тебе полетел. Ну да ладно. – Вика махнула рукой и всё же села на кровать, сжав пальцами колени. От такого жеста мишки Тедди наморщились. – Жёлтый, говорят, цвет разлуки. Но я люблю жёлтый. И мама моя такие цветы любила.Жёлтые розы. Её ведь родительских прав лишили. Сначала она нормальная была, не пила не курила, учительницей работала, обо мне заботилась. Хорошо, кстати, заботилась, а потом её хахаль на наркотики подсадил, поэтому меня в интернат и забрали. А там месяцев через шесть я узнала, что права эти восстановить можно, и ночью через окно к ней драпанула. В школу. Она по-прежнему там работала, только уже не учительницей, а уборщицей. Хахаля её в ту пору уже в тюрьму загребли, а она, чтобы с долгами рассчитаться, квартиру продала и дом купила в Лядах*. Вышла ко мне вдрызг пьяная, но, когда узнала, обняла. Крепко так обняла, будто до сих пор любила. До нового дома надо было ехать на электричке, и, сев в неё, она сразу уснула. Я её трогать не стала: мне нужно было, чтобы она протрезвела. Хотелось глаза её увидеть. Настоящие, а не водкой залитые. Я тогда думала, что она не знает, что меня вернуть можно. Так мы и катались до самой темноты. Туда-обратно, пока она сама не проснулась. Вышли почти ночью. Контролёр её тоже не будила. Меня, наверное, пожалела. Я была щуплая и маленькая. Помню, идём мы по улице: место незнакомое, темно, страшно, кто-то смеётся, кто-то кричит, я рассказываю и рассказываю, а мама кивает. Кивает и кивает, а потом вдруг как заплачет… − Вика вздохнула и ещё сильнее вцепилась в свои колени. Ткань, сплошняком покрытая мишками Тедди, под её ладонями затрещала. – И я, глядя на то, как она плачет, почему-то решила, что у нас всё получится, что она завтра же все документы сделает и меня к себе заберёт. Ну и пускай в посёлок, ну и пускай в частный дом. Мне всё равно было, лишь бы с ней, а потом мы дошли до леса, и мама сказала, что ей надо отойти. Ненадолго, минут на десять. Я согласилась. Думала, она в туалет захотела, а она, оказывается, снова пить пошла. Вышла пьяная в дупель. И я тогда от неё сбежала. Поняла, что её не спасти. Раз наркотиков нет, у неё теперь дочку бутылка заменила. Больше мы не виделись. А я себе в тот день поклялась, что так никогда не сделаю. Я ради своего ребёнка убью и украду, но его ни за что на свете не брошу. Ты-то, небось, уж подумала, что я отказную написала. Так вот, хренушки тебе. Он мой, мы теперь с ним вдвоём.
Лана приподняла бровь. Рассказ Вики её не впечатлил.
− Надо было к мужу Инги Валерьевны идти, а не к нам.
Вика издала смешок и с опаской посмотрела на сына. Тот мирно спал, приоткрыв маленький ротик.
− Да отстань ты уже от Селиванова. Думаешь, кроме него других мужиков нет? Два раза тебе говорила и третий повторю, коль ты такая непонятливая: я его на дух не переносила, а он не понимал и лип ко мне как банный лист. За это и получил по щам однажды.
− Ты сама-то хоть знаешь, от кого родила? Или анализ на отцовство ещё полгорода сдавать будут?
Глаза у Вики вспыхнули. Крылья носа раздулись. Лана поняла, что впервые задела её всерьёз. Замеченный факт Облонскую несказанно порадовал.
− Потаскухой меня считаешь? Ладно, так и быть, сделаю тебе подарок. За борщ с котлетками. – Вика убрала руки с коленей и упёрла в бока. − Не было у меня ничего с твоим мужем. Ни до, ни после того, как мы с тобой познакомились. Так поспали рядышком, а в остальном он чист, как попка младенца. Чего вылупилась-то на меня так? Говорю же, не я такая, а жизнь!
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Селезнёва Алиса