Итак, училище я закончил. Но не с красным дипломом. Какой уж тут красный диплом, когда по гармонии и сольфеджио в дипломе "хор", а не "отл". То есть, никакой рекомендации я не получил. А без рекомендации поступать в ВУЗ на очное отделение можно было лишь отработав по распределению три года. Такие были правила. Но, чтобы меня не услали отрабатывать невесть куда, я заранее приехал в ту самую ДМШ номер 28, в которой до училища учился сам, и предложил взять меня на работу педагогом по классу классической гитары. Надо сказать, в школе очень обрадовались. Популярность гитары росла, и наплыв желающих учиться перекрывал возможности школы. Нужен был, как минимум, ещё один педагог. Тут-то я и появился. Очень вовремя. Мне сразу же сделали запрос, а это гарантировало, что распределят меня именно сюда. В школе по-прежнему работал Капкаев Владимир Борисович, тот самый, у которого я когда-то учился и который вдохновил меня на поступление в училище. Теперь мы становились коллегами.
Вопрос с распределением был решён, теперь надо было что-то решать с дальнейшей учёбой. Я не собирался останавливаться на среднем специальном образовании. Мне нужно было высшее. Но где его получить? В Москве класса гитары не было ни в одном высшем учебном заведении, кроме института Культуры. Но институт Культуры не давал диплома о высшем образовании, его диплом был равен училищному, а училищный у меня уже был. Классы гитары были в Минске, Киеве, Свердловске. И эти консерватории были в порядке. Можно было поступить туда, но на заочное отделение. Это я и решил попробовать. Для начала разослал запросы во все три консерватории. Минск и Киев ответили, что на заочное отделение набора не планируется. А вот Свердловск сообщил, что можно приезжать и поступать. Ну, значит, Свердловск.
Меня снарядили в поездку, брат купил билет на самолёт и выдал денег на расходы и питание. Дед жены брата по своим каналам забронировал для меня гостиницу (в то время это было довольно сложно), и я полетел. Полёт до Свердловска совершал авиалайнер ТУ-154, он благополучно взлетел и через четыре часа полёта приземлился в аэропорту Кольцово. Я взял такси до гостиницы (не помню уже, до какой именно) и вскоре заселился в обычный номер с кроватью, столом, стулом и креслом, и санузлом. На следующее утро отправился в Уральскую консерваторию им. Мусоргского подавать документы. Бумаги мои приняли, выдали мне расписку, и я поехал обратно в гостиницу заниматься. Занимался я, не щадя себя. Специально к поступлению подготовил программу максимально эффектную, чтобы всех поразить. Оттачивал всё до филигранности, чтобы у комиссии никаких сомнений не возникло. И в день экзамена, за час до указанного времени я был в консерватории. И тут меня ждал неприятный сюрприз. Точнее, меня ждала секретарь с моими документами в руках. Она мне их вернула, объяснив, что заочное отделение закрыто, и приёма на него нет. А со мной просто вышла ошибка. Сказав всё это, секретарь стремительно исчезла.
Я стоял, как громом поражённый, никак не мог поверить в случившееся. Держал в руках свои документы, но пальцы вдруг сами собой разжались, и бумаги посыпались на пол. Я стал их собирать. Ничего себе ошибка! Я пол страны пролетел, кучу сил потратил на подготовку, не говоря уже о финансовой стороне. Какая ещё ошибка? Разве можно так вот запросто футболить человека? Решил пойти к ректору и поговорить. Может, он пойдёт мне навстречу. Но мне объяснили, что ректора сейчас нет, но зато идут вступительные экзамены, и, если я их не сдаю, то должен покинуть немедленно здание консерватории. То есть, меня ещё и выгнали за дверь. Пришлось возвращаться в гостиницу, так сказать, не солоно нахлебавши. Всё рухнуло в один момент. Я сидел в номере совершенно раздавленный и не мог сообразить, что мне теперь делать. Решил позвонить в Москву брату, он у нас в семье был самым разумным, что-то да посоветует. Брат выслушал меня и сказал: "Возвращайся. Бери обратный билет на самолёт и прилетай. Не пытайся с ректором встретиться. Ну, что он тебе скажет? Что заочное отделение закрыто? Он же не может открыть его специально для тебя. Так что не трать время и лети назад!"
Так я и сделал, вернулся и попытался забыть свой уральский облом, как страшный сон. Но забыть его было не так просто. Он словно шлюз открыл, из которого хлынул мутный поток неудач и неприятностей. Меня не отпускала мысль, что если на гитару поступить пока невозможно, то можно попробовать поступить на композицию. Но последовавшие за этим бесплодные консультации с какими-то консерваторскими профессорами отбили охоту это делать. Профессора объясняли мне, что пока я с гитарой, рассчитывать не на что, надо бросать свой инструмент и переходить на фортепиано, и только тогда можно будет на что-то надеяться. Мне втолковывали, что с гитарой я всегда буду музыкантом второго сорта, и музыка моя будет второго сорта, и всё такое, и всё прочее. Я слушал, и одна только мысль терзала сознание: бежать от этих людей подальше, и как можно быстрее. Никто из них не любил по-настоящему ни музыку, ни музыкальные инструменты. И вообще мне казалось, что весь этот негатив, который они на меня выливали - своего рода компенсация за их собственную бездарную судьбу. Ведь они были только профессорами консы, и не более. Музыка их не исполнялась и не записывалась. Я специально заходил в магазин "Мелодия" на Новом Арбате и искал. И не нашёл ни единой пластинки с их музыкой. Видимо, на композиторском пути им не удалось проявить себя в полной мере. Я был уверен, что вот Шостакович или Щедрин мне таких неприятных и обидных слов никогда бы не сказали.
Но, помимо всех творческих переживаний, была ещё и собственно жизнь. А она продолжалась. Я приступил к работе в школе в качестве педагога по классу гитары. Мне определили в класс двенадцать первоклассников, никто из которых на гитаре, естественно, играть не умел. Все были с чистого нуля. От меня ждали хорошей работы, но я и не собирался филонить. Со всей страстью я взялся за дело. Двенадцать учеников - это двадцать четыре академических часа в неделю, четыре дня по шесть часов. Я очень старался, и поначалу страшно уставал. Возвращался домой и молча валился спать. В нерабочие дни занимался сам и подыскивал подходящий материал для учеников. Упражнения, гаммы, этюды, лёгкие миниатюры - всё это пришлось оживлять в памяти, переигрывать, подбирать для конкретных задач. Тогда же я начал писать пьесы для начинающих, пьесы специально для своих учеников. После одного из зачётов или экзаменов (не помню), где кто-то из моих детей сыграл мою пьесу, ко мне подошёл Капкаев и попросил ноты. Ноты пьесы были у ученика, но я быстро по памяти записал текст и проставил аппликатуру.
"Хорошая пьеска! - сказал Владимир Борисович. - А ещё у тебя есть?" "Есть, но немного. Штук десять я уже, наверное, сочинил. Надо у учеников ноты переписать". Капкаев удивлённо на меня выставился, сказал: "Заведи тетрадь нотную, и все эти пьесы туда запиши. Пригодятся же! Из наших только Крамской и есть, и его уже все заиграли до трухи! " Я так и сделал. Стал свои детские пьесы собирать. Ещё много чего прозошло за период работы в школе. Встреча с Микулкой, премьера моей пьесы в Лондоне, две поездки в Чехословакию (об этом я ещё напишу). Потом работа над "Игрушками принца", над окончательным вариантом, который полностью был завершён в 1979 году. Но главное было то, что в Москве решили открыть класс гитары в Гнесинке. И не в училище (он там уже давно был), а в институте. Самые смелые мечты сбывались: учиться в Москве, а не в каких-то там Свердловсках. Наконец-то, дождался! Уже и не надеялся. Но раз появилась возможность учиться в Гнесинке, нельзя упускать такой шанс. Надо готовиться, и готовиться так, чтобы на все 200%, чтобы без всяких обломов и недоразумений. И я начал готовиться.
Если вам нравятся мои публикации, то вы можете поддержать меня любым переводом на карту Сбера, на ваше усмотрение. Номер моей карты - 5469 5900 1236 0478