42
РОДЕО ЭМАНУЭЛЯ
Remember me when I am gone away,
Gone far away into the silent land.
Christina Rossetti, Remember
Ты помни обо мне, когда уйду
В далёкий бессловесный край разлуки.
Кристина Россетти. Помни.
Утро обычно начинается с ветра, с голубого и бледно-золотистого света и с холодной росы на траве. На краю моего сада, там, где растут вместе деревья памяти, охраняя линию горизонта и холмы, мои могилы усыпаны лилово-розовыми и красными цветами. На лужайке перед домом стоят столы, разложены подушки, расстелены ковры, стоят палатки, украшенные пальмовыми ветками и ветками бугенвиллей. Выстроились в длинную линию жаровни. Всё готово к празднику.
Ранний утренний бриз колышет красный стяг, на котором, пульсируя, то появляется, то исчезает одно слово, написанное чёрными буквами – ЭМАНУЭЛЬ.
Это устраиваемый в память о нём праздник..
Среди других непременных событий, которые я не хотела изменять, было родео, которое мы с Эмануэлем обсуждали в последние месяцы его жизни. Тогда речь шла о его предстоящем восемнадцатилетии, и в празднике по этому поводу должны были принять участие все наёмные рабочие Ол Ари Ньиро, наши друзья и люди с соседних ранчо. Когда Эмануэль был жив, я никогда не устраивала праздников по поводу дня его рождения. Теперь я делаю это ежегодно в память о нём. На подъезде к Кути выстроилась длинная вереница машин, и они продолжают прибывать. Низко кружат аэропланы, готовясь сесть на нашем аэродроме. Люди разного цвета кожи и разных национальностей, африканцы и европейцы, подтягиваются поближе к огороженному загону для скота, где полным ходом идут приготовления. Из автомобилей с четырёхколесным приводом высаживаются команды: улыбающиеся африканцы, опрятно одетые в футболки с напечатанными на них названиями их ранчо, готовы принять участие в сегодняшнем событии. На большой доске объявлений расписана программа. На сей раз состоится соревнование на верблюдах, ослах и лошадях. Будет соревнование по бегу для детей, перетягивание каната. Несколько игр для демонстрации умения обращения со скотом. Венец события – самый популярный номер - езда на быках в стиле истинного родео, когда участники должны ехать верхом без седла на брыкающемся быке, управлять им одной рукой и продержаться на нём как можно дольше. Чемпионом в этом искусстве является Саймон Иванс, сын Джаспера. Запланировано соревнование юных художников из нашей школы на тему «Животные нашего ранчо». Получит приз автор лучшего кустарного изделия, а также хозяин самого ухоженного сада, засаженного местными деревьями. Позднее запланированы традиционные танцы и угощение для всех участников праздника. И музыкальный новогодний вечер.
Подходят поздороваться со мной друзья, которых я не видела несколько лет. Знакомые лица, молодые мужчины и женщины – друзья Эмануэля, достигшие физической зрелости. Он не дожил до этого. Каким стал бы Эмануэль в двадцать, в тридцать лет? На большой фотографии в рамке, стоящей на столе рядом с призом для победителя соревнований, он со змеёй на шее улыбается своей печальной всезнающей детской улыбкой, которой не суждено было стать улыбкой взрослого человека.
Над толпой возвышается жизнерадостный Тун Хейнеграаф. Здесь и Майкл Верике, вновь прошедший пешком весь путь от Момбасы, чтобы присутствовать на очередной годовщине. Как всегда приехал Карлетто со всеми своими дочерьми, а также десять его гостей. Подлетает ещё один аэроплан, летит низко, сканирует землю, шум двигателя меняется, самолёт опускается всё ниже и ниже, летит на бреющем полёте … Должно быть, это Йэн. Да, так и есть. Из самолёта выходят Саба и Дуду, ставшие красивыми молодыми женщинами, и Ориа. Бронзовая кожа итальянок, серьги, браслеты, длинные юбки и босые ноги со звенящими на лодыжках ножными украшениями. В клубах красной дорожной пыли прибывает наш грузовик «тойота» с людьми, приехавшими поддержать нашу команду. Раздаются голоса, исполняющие радостную праздничную песню народа меру.
В середине огороженной территории для скота Колин в синей кепке, защищающей от солнца его глаза, отдаёт заключительные распоряжения. Животных отбирают и маркируют. Неподалеку ждут своей очереди верблюды и ослы. Подготовлены сизалевые канаты для перетягивания, выстроены в ряд призы. Установлена большая мишень с нарисованным на ней атакующим буйволом для соревнования лучников. Команда природоохранного заповедника Муги представлена людьми племени самбуру. Красивые люди в красных и белых shukas (плащах) с красными бисерными серьгами в ушах и со сверкающими копьями в руках, отдыхают, стоя на одной ноге, словно гордые фламинго. Команда Ол Ари Ньиро смешалась с толпой. В качестве хозяев они помогают гостям. Все они одеты в футболки цвета хаки с ярко-красной надписью на груди: ЗА ЭМАНУЭЛЯ. Между ними я вижу Мапенго с воткнутым в волосы птичьим пером. Каждый год он приезжаете на один день в Лайкипию из того далёкого от нас места его новой работы, чтобы выступить за своего ndugu ( брата). В такой день оживает тень прежнего Мапенго – его петушиные телодвижения, его беззубая улыбка кажутся совсем не изменившимися, когда он скачет на быке «за Эмануэля» среди приветствующей его толпы.
Под крики, хлопки и аплодисменты начинается родео. В который уже раз? В пятый? В шестой? Это последний день года, самый близкий праздничный день к его настоящему дню рождения. В момент раздачи призов я снова напоминаю всем гостям, особенно тем, кто приехал впервые, что был на этой земле молодой человек, любивший Африку, её животных и её людей, и что он умер. Но поскольку любовь – это мост, соединяющий нас с миром ушедших, он продолжает жить в сердцах тех, кто знал и любил его. Как все молодые люди, он любил праздники, и мы устраиваем этот праздник в память о нём и будем радоваться в память о нём.
В тени дерева, готовые начать танцы вокруг костров, ждут своей очереди люди племени покот. Чтобы снова оказаться здесь, они прошли много миль. Одетые в свои старые, смазанные жиром шкуры, они будут петь песню, вспоминая своего kijana (молодого человека). Среди них я узнаю старую знахарку Чептосаи Селале с её обритым по сторонам черепом и с её худым лицом, ритуально окрашенным красной охрой. Покоты присоединятся в танце к людям Ол Ари Ньиро, и эти танцы при свете костров продлятся всю ночь. А когда завтра утром поднимется в небе солнце Нового Года, его будет приветствовать хор гортанных голосов, вибрирующих в тысячах глоток, словно в глубине сердца Африки.
Современная популярная музыка затихает, затем смолкает. Танцы прерываются. Гости выходят на лужайку, смотрят на часы. Уже почти полночь.
Начинает звучать более старая медленная музыка, западающий в память испанский ритм, вырастающий до крещендо, постепенно набирающий мощь и темп: «Болеро» Равеля поднимется в холодное звёздное небо, и притихшая толпа с благоговейным трепетом внимает музыке Эмануэля.
Робин с факелом в руках проходит лёгкой походкой в конец сада, переливающегося, как сказочная страна, мерцающими огнями свечей. С шипением, вызывающим лёгкое волнение в толпе, кометой взлетает с дождем искр первый фейерверк, взрывается мириадом звёзд и освещает небо.
Даже слоны понимают, что этой ночью происходит что-то необычайное и грандиозное.
Вино льётся в подставляемые бокалы.
- Счастливого Нового Года!
Подходят друзья, чтобы обнять меня.
- Ещё один великолепный день в память о твоём сыне.
В темноте никто не видит моих слёз. Я смотрю в таинственную глубину над головой, разыскивая его там.
- Счастливого дня рождения, любовь моя», - мысленно произношу я.
Ему было бы двадцать два.
Прошёл ещё один год.
Начался следующий.
43
КОСТЁР ИЗ БИВНЕЙ СЛОНОВ
If the great beasts are gone, man will
Surely die of a great loneliness of spirit.
Chief Seattle of the Nez Perce
1884/
Если погибнут все крупные животные,
человек, безусловно, умрёт от
духовного одиночества.
Вождь Сиэтл, Нез-Пэрс, 1884
В конце восьмидесятых годов в северные провинции Кении проникли банды сомалийцев. Они прокатились волной террора по территориям заповедников, оставляя за собой изуродованные трупы животных, беззащитных слонят-сирот и рассеянные стада слонов. Драмы случались ежедневно как на открытых территориях саванны, так и в густом африканском буше. Было очевидно, что существовавшая на тот момент система защиты диких животных, плохо экипированная, не имеющая достаточных денежных средств, была не в силах противостоять этому организованному натиску браконьеров. Мы в отчаянии следили за происходящим, пытаясь по мере наших возможностей остановить массовое убийство животных.
Хотя в Ол Ари Ньиро ситуация была под контролем, с соседних ранчо часто сообщали о появлении раненых животных, а искалеченные животные, в свою очередь, проходили умирать на нашу территорию. Слоны с проволочными ловушками на ногах стали обычным явлением, и как только нам становилось известно о появлении раненого животного, Колин со своей командой отправлялся им на помощь.
Стоя в короткой траве под небольшой акацией, я смотрю, как Колин трудится над усыплённым слонёнком. В тени высоких кустов находится прибывшая ему на помощь хорошо закамуфлированная группа наших людей из системы безопасности, одетых в одежду защитного цвета. Трое из группы останутся следить за раненым слонёнком, чтобы, воспользовавшись его беспомощностью, ни лев, ни покоты, ни охотники самбуру, не причинили ему вреда. Они будут охранять его, пока он окончательно не окрепнет или же до тех пор, когда его вновь возьмёт под свою охрану стадо, оставившее его одного, когда он из-за увечья не мог передвигаться наравне со всеми.
Через несколько недель его рана стала постепенно заживать, и он перестал хромать. Его мать ежедневно приходила с проверкой, и его родное стадо, возможно, привлечённое издаваемыми им инфразвуками, вернулось сюда, чтобы забрать его, и он воссоединился с ними. Наши охранники вернулись в Ол Ари Ньиро, но пока он выздоравливал, они не только круглосуточно охраняли его, но кормили его люцерной, поили водой и разговаривали с ним, чтобы он чувствовал себя в безопасности и не боялся.
Национальный парк Цаво, бывший некогда царством свободно перемещавшихся по его территории слонов, стал теперь свидетелем смертей сотен одиноких беззащитных толстокожих, убиваемых человеческой жадностью. Подсчёт, координировавшийся в 1988 году Йэном Дуглас-Гамильтоном, показал, что в Цаво осталось всего несколько тысяч слонов, и что их количество ежедневно сокращается.
Несмотря на международное возмущение и на получаемую Кенией помощь казалось, что остановить это беспорядочное и невосполнимое разрушение невозможно.
В апреле 1989 год Ориа сообщила мне по сети безопасности Лайкипии, что Ричард Лики был неожиданно номинирован президентом страны на пост директора Департамента охраны дикой природы, который вскоре стал парагосударственной организацией – Службой живой природы Кении. Ричард стал ответственным за изменение бедственного состояния животного мира в стране. Возложенная на него задача была устрашающей, и подавляющее большинство людей посчитали бы её невыполнимой. Ричард вложил в это дело все своё умение, время и отвагу.
Приехав в Найроби, я позвонила ему и спросила: «Поздравлять или выражать соболезнование»?
Он усмехнулся своей многозначительной усмешкой и ответил – «И то, и другое».
Я ни минуты не сомневалась, что он примет этот вызов, и он начал выполнять поставленную задачу, используя своё безукоризненное чутьё.
Неотложных задач было множество, и они были переплетены между собой, но самой главной и самой безотлагательной было, конечно, приостановление массового истребления слонов. Но как? Было ясно, что пока люди покупают слоновьи бивни и изделия из слоновой кости, убийцы слонов не переведутся. Ричард Лики, как и многие другие, чувствовал, что положить конец массовому убийству слонов можно, лишь прекратив торговлю слоновой костью. Он решил, что Кения должна показать беспрецедентный пример последовательности действий. Ассоциация заповедников по охране носорогов на частных землевладениях, вице-президентом которой была я , каждую очередную встречу проводила в каком-нибудь очередном заповеднике. Как раз подошла наша очередь, и заседание состоялось в Ол Ари Ньиро в моём доме в Кути. На эти встречи мы всегда приглашали Директора Департамента охраны дикой природы. На сей раз им был Ричард. Неожиданно – поскольку у него был очень загруженный рабочий график – он смог приехать в Кути по пути в Кооби-Фора, расположенном в одном из парков охраны живой природы. Ричард открыл утреннее заседание, и на всех произвели сильное впечатление его чёткие и уверенные заявления.
Вечером того же дня, вернувшись в Ол Ари Ньиро с
озера Туркана, Ричард сказал нам, что президент согласился
публично сжечь всю слоновую кость, аккумулированную в
хранилище («Комната слоновой кости») за последние два года. Все эти запасы кости собирались продать на аукционе, и потенциальные покупатели уже прибыли в страну. Вес их достигал двенадцати тонн, а стоимость – более трёх миллионов долларов. Ричард торги отменил.
- Двенадцать тонн, - в изумлении воскликнула я, - как вы собираетесь сжечь двенадцать тонн слоновой кости? Слоновая кость горит?
- Я не уверен, - невозмутимо ответил Ричард. – Должен быть какой-то способ. Почему бы нам не попытаться?
Мы собираем осколки слоновой кости, подобранные нашими людьми в Лайкипии. Чтобы поощрить их передавать её, а не продавать тайком торговцам, мы компенсируем им их находки в зависимости от их веса. Затем каждой находке присваивается номер, и они вносятся в реестр. Когда набирается достаточно, чтобы загрузить багажник автомобиля и оправдать длинную поездку, Колин, являющийся также почётным инспектором по охране диких животных, отвозит всю эту кость в Наньюки и передаёт её Департаменту по охране диких животных. С разрешения Ричарда я попросила Колина прислать мне несколько больших кусков, и с ощущением нереальности происходящего мы во время обеда ( В бывших британских колониях обед, как и в монополии, бывает в восемь часов вечера – пер.) сожгли их в моём камине
На это ушло много времени и потребовалось много дров, но, в конце концов, куски слоновой кости сгорели до слоистой золы. Для сжигания слоновой кости потребовался очень сильный огонь, а необходимая для этого пропорция дерева и слоновой кости составляла примерно десять к одному. Ричард обратился к Колину за помощью. Мысль об уничтожении двенадцати тонн слоновых бивней и о необходимых для этого ста двадцати тонн древесного топлива ошеломляла. Сжигание леса для того, чтобы сжечь слоновую кость было с экологической точки зрения, возможно, столь же неприемлемо, как и убийство слонов, и хотя для этого собирались использовать местные и «импортированные» эвкалипты, в изобилии растущие в Кении, это вызывало у меня неприятное чувство. Решение, понятно, зависело не от меня, но я, тем не менее, пыталась найти какой-нибудь иной способ.
Самые лучшие мысли всегда приходили мне в голову, когда я начинала засыпать. Чтобы быть уверенной в том, что я буду помнить их утром, я держу на прикроватном столике блокнот и карандаш. Пару ночей после последних выходных дней перед погружением в сон мне с неожиданной очевидностью приходила мысль о том, что цель публичного сжигания слоновой кости заключалась в том, чтобы продемонстрировать всей планете, что Кения берёт на себя обязательство покончить с торговлей слоновой костью. Когда президент страны подожжёт этот погребальный костер на глазах собравшихся представителей мировой прессы, это пламя должно сразу же вспыхнуть дружно и эффектно. Даже короткая задержка совершенно недопустима. Этот костёр прежде всего должен быть фотогеничным.
От этой мысли я сразу проснулась и села на кровати.
Робин!
Робин должен знать, как можно сжечь всю эту слоновую кость без сжигания такого количества древесного топлива, и он должен знать, как сделать это событие фотогеничным. Это было его работой, и он множество раз добивался этого для получения спецэффектов в фильмах. Он только что вернулся из Норвегии, и я знала, что он вскоре собирался уехать на съёмки на Дальний Восток. Я тут же позвонила ему. Время уже перевалило за полночь. Он ответил мне сонным голосом.
-Если тебе нужно сжечь двенадцать тонн слоновой кости, – для прессы – как бы ты это сделал?- спросила я его.
- Очень просто, - ответил он и дал практическое объяснение. Он окунул бы каждый бивень в легко воспламеняющийся невидимый клей. Он уложил бы их на штабель дров, в котором была бы скрыта система трубок, соединённых с генератором, который разбрызгивал бы горючее, чтобы в течении необходимого промежутка времени поддерживать жар и пламя. Робин вполне мог справиться с этой задачей, и тут же добровольно предложил свою личную помощь и помощь его команды по спецэффектам.
На следующее утро я позвонила Ричарду.
-- Я думаю, что тебе было бы полезно встретиться с Робином, - сказала я. – У него есть некоторые весьма разумные идеи относительно сжигания слоновой кости.
Я коротко разъяснила ему суть идей Робина.
- Попроси его прийти ко мне в девять часов, - сказал Ричард. Робин получил эту работу. Колина сделали ответственным за сооружение этого гигантского погребального костра.
Так или иначе, но теперь я была уже глубоко вовлечена в последний акт драмы слонов.
Это состоялось 18 июля 1989 года.
По толпе, собравшейся в Национальном парке Найроби, прокатилось волнение. Одетые в синюю форму музыканты Африканского медного духового оркестра начали играть свою мелодию. Люди зааплодировали и вытянули шеи, чтобы лучше видеть. Защёлкали камеры.
Из сверкающего автомобиля вышел высокий президент Мои со свежей розой в лацкане пиджака. В практически безоблачное небо высоко взлетели звуки национального гимна. Вдалеке виднелись в лёгкой дымке небоскрёбы Найроби, как напоминание о давлении, оказываемом человеком на нетронутую окружающую среду. Гораздо ближе, но тем не менее на заднем плане высилась аккуратно и искусно сложенная груда слоновых бивней – эмблема холокоста, представляющая почти 2000 мёртвых слонов. Только вчера мы, Свева и я, Колин и Робин, Ория и её девочки, а также присланные мною на помощь люди из Лайкипии, помогали доставлять сюда эти бивни. И, безусловно, Ричард.
Сквозь толпу я видела, как Робин, готовясь поджечь костёр, легко двинулся вперёд, держа в руке длинную палку, смоченную клеем.
В этой толпе было много моих друзей, людей, ставших с течением лет частью моей жизни и моей работы, частью того, чем стала я сама. Я внимательно разглядывала толпу, с некоторым удивлением задерживая взгляд то на одном, то на другом знакомом лице. Здесь присутствовал весь список лиц из справочника «Кто есть Кто?» в мире сохранения живой природы. В горячем полуденном воздухе прозвучали последние ноты национального гимна. Президент Мои, за которым следовал Ричард, поднялся на подиум, задрапированный красной тканью. Рядом находились места прессы. За президентом высилась груда бивней, которые скоро будут объяты пламенем в подтверждение того, что у Кении слова не расходятся с делом. В абсолютной тишине раздался треск микрофона.
Президент отчётливо произнёс свою историческую речь. Теперь в этом национальном парке предстояло сжечь гору слоновой кости стоимостью в три миллиона долларов, символизирующую бездумное разрушением человеком окружающей его среды. Мне это сожжение казалось неким очищением, изгнанием зла и коррупции прошлого, чтобы, почувствовав обновление и чистоту, начать всё с начала
Окончание речи было встречено аплодисментами. Президент сошёл с подиума. Робин поджёг палку и передал её Ричарду, который протянул её Мои. Я на минуту задержала дыхание и закрыла глаза.
Бивни, смоченные специальным клеем, сразу же загорелись. Языки пламени слились в пылающий костёр. Сначала лёгкий, а затем густой дым тучей устремился в воздух, запахло мёртвыми старыми костями. Сквозь дым я видела передвигавшуюся вдали, лёгкую как фея, Свеву, которую держала за руку Ванджиру. Слоновая кость потемнела и начала с треском гореть. Толпа разразилась оглушающими аплодисментами. Телеоператоры, съехавшиеся из всех стран, транслировали во все уголки земли эту новую жертву, приносимую Африкой. Робин, манипулировавший насосом с горючим, затерялся в толпе. Сквозь дым я с трудом различала его силуэт, но я знала, что он улыбался.
Зачарованная, я смотрела, как обгоревшие бивни медленно превращались в языках пламени в угли, хорошо осознавая, что это был очередной поворотный момент, кульминация подготовительных лет. Время шло, и постепенно толпа начала рассеиваться. Некоторые задерживались. Ориа пригласила меня на чай. Я взяла с собой Свеву. В полуденном небе навстречу белым летним облакам проплывало новое жёлтое облако.
Мы вернулись туда вечером. Толпа ушла несколько часов назад. На Национальный парк Найроби, снова предоставленный животным, быстро опускалась ночь.
Аскари в защитном обмундировании охраняли с ружьями то, что осталось от тысяч бивней, символ потерянных стад слонов, некогда бродивших по равнинам страны. Костёр всё ещё дымился. В последних сверкающих красных угольках всё ещё можно было разглядеть рассыпающиеся в золу обуглившиеся очертания продолговатых изогнутых зубов. Я стояла и смотрела на них, как заколдованная, в обжигающем жаре костра, погрузившись в воспоминания о других местах, других людях и других кострах моей жизни, из которых этот был последним.
Совсем близко лев прорычал свой хриплый гортанный салют поднимающейся в небе луне. Огни Найроби, словно упавшие звёзды, усеяли огненными точками небо.
В мою руку скользнула маленькая рука со скрюченным указательным пальцем, свидетельствующим о том, что Свева о чём-то сосредоточенно думает. Последние шипящие горячие языки пламени бивневого костра отбрасывали коралловые блики на её кожу, её волосы сияли пламенем в их отсветах. Этот неповторимый момент она запомнит на всю жизнь. Это было очередное окончание и очередное начало. Это подводило итог, очищало и наполняло смыслом всё случившееся на данный момент в нашей общей жизни.
Впереди расстилалось будущее со всеми своими вызовами. Один круг замкнулся, другой - открылся.