Иван СИВОПЛЯС -историк, краевед, публицист, научный сотрудник научно-исследовательского отдела Государственного историко-мемориального музея-заповедника «Родина В.И. Ленина»
Оказываясь в чужом городе, мы обязательно идём в музей. Музей – это не только возможность познать самобытность определённого места, но и ощутить его включённость в общую историю и культуру как конкретной страны, так и всего человечества. Мы видим шедевры, созданные признанными мастерами, о которых читали или слышали, которые рассматривали на репродукциях – это очень просто, в нынешнюю интернетную эру. Но лицезрение шедевра воочию, вживую не заменят никакие рассказы и даже репродукции высшего качества.
В каждом народе есть писатели и художники, чьи имена сделались нарицательными и не требуют ни биографических справок, ни перечисления их творений: Пушкин, Толстой, Репин… «Картина Репина „Приплыли“», кто из нас не слышал, не повторял подобного выражения! А, между тем, в творчестве знаменитого русского художника Ильи Ефимовича Репина (1844–1930) нет, и не было подобного полотна.
Зато, в Ульяновском областном художественном музее мы можем воочию увидеть портрет Александра Васильевича Жиркевича, написанный живописцем в 1888 году и считающийся одним из признанных шедевров, созданных Ильёй Ефимовичем. Художник рисовал Жиркевича неоднократно.
Александр Жиркевич – присмотритесь, авось, найдёте! – фигурирует среди персонажей, наверное, самой знаменитой репинской картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», написанной в 1880–1891 годах. Комический эффект полотна в глазах современников усугублялся тем, что лихих запорожцев Репин списывал со своих современников, известных и узнаваемых в то время писателей, просветителей, военачальников, коллекционеров.
Оказаться в такой компании было более, чем почётно – а, значит, Александр Жиркевич был уже настолько известен «обществу», что мог среди явных знаменитостей. Что же, с 1881 года его стихи, рассказы и публицистика печатались в ведущих российских журналах своего времени, и он водил дружбу или приятельство с многими выдающимися писателями и художниками эпохи, среди которых, как раз, особое место занимал именно Илья Ефимович.
Александр Владимирович Жиркевич (1857–1927) – человек-оркестр, или даже, человек-вселенная, человек разнообразных дарований, увлечений и призваний, причём, сумевший в полноте реализовать большинство из них. Он был дворянином, достойным потомком своих славных предков, среди которых – Симбирский губернатор Иван Степанович Жиркевич, прославленный на всю Российскую империю тем, что единственный, среди всех губернских начальников своего времени, не брал взяток!
Русский дворянин должен был служить Отечеству, защищать его рубежи – и выпускник знаменитого Виленского пехотного юнкерского училища, негласным девизом которого были слова «равенство и товарищество», Александр Жиркевич служил ему, вначале в пехотном полку, а затем военным юристом, пройдя все ступени в этом нелёгком призвании, защитника, прокурора, следователя, наконец, военного судьи с чином генерал-майора.
Должность сулила перспективы, доходы, покорение новых карьерных вершин – но Александр Владимирович очень скоро подал в отставку, таким образом, выражая свой протест против перспективы вынесения смертных приговоров в ходе переданных под юрисдикцию военных судов политических процессов. Да, Жиркевич был монархистом, консерватором, приветствовавшим подавление национально-освободительного Польского восстания 1863–1864 годов и последовавшие за ним меры по русификации Польши и так называемого Северо-Западного края с Виленской губернией, с которой Александр Владимирович был связан годами учёбы и службы.
Но Александр Владимирович был гуманистом, и этот гуманизм зиждился на глубоко христианских, евангельских основах: «Гауптвахты России должны быть немедленно же преобразованы на началах закона, дисциплины, науки, человеколюбия, Евангельских заветов, элементарной справедливости, блага Родины», называлась одна из брошюр, изданных отставным генералом Жиркевичем.
Эти основы часто принято критиковать, как нежизненные – мол, как это, подставить щёку, как это, любить врагов своих?.. Нет, Александр Владимирович с его колоссальным опытом общения с заключёнными, вовсе не был оторванным от прозы жизни идеалистом. Но жизнь являла, насколько он был прав, когда среди революционных событий генерала Жиркевича вдруг окружала враждебная, жаждавшая крови толпа – и кто-то обязательно говорил: «А я вас знаю. Вы мне в тюрьме помогли. Вы за меня заступились. Проходите, мы Вас не тронем».
Он много благотворил, нуждающимся офицерам, заключённым, раненым – и даже умершим вдали от родного дома, места последнего покоя которых превращались в свалки. Апогеем благотворительной деятельности отставного генерала Жиркевича стал тыловой Симбирск в условиях Первой мировой войны 1914–1918 годов.
В ходе так называемого Великого отступления в июне – сентябре 1915 года российская армия вынуждена была оставить как отвоёванную в ходе войны у австрийцев Галицию, так и исконные Царство Польское, Виленскую губернию. Миллионы беженцев и интернированных устремились в центральные губернии Российской империи, сделавшись, по мнению многих историков, то питательной средой, без которой невозможны были революционные события 1917 года.
Мемуары беженцев пестрят горькими рассказами о том, с каким трудом добирались они до места, оставляя по пути багаж, расставаясь с родственниками, которым не хватало места в поезде… Тем поразительнее, что Александр Владимирович вывез с собою в Россию свои немалые коллекции, этнографические, документальные, предметы искусства и оружие. Мало, увезти – под всё это необходимо было место, чтобы разместить, при этом, в условиях, в которых уники не сгнили бы и не были разграблены.
А уников было много. Один только документальный архив генерал-майора Жиркевича насчитывал семь ящиков и один сундук документов общим весом без малого 600 килограмм. Его оружейной коллекцией – два фитильных ружья, семь кремнёвых ружей, 25 кремнёвых ружей и пистолетов, 14 мечей и сабель, шесть тесаков, два старо-польских наконечника, булава с камнями – можно было, наверное, снарядить партизанский отряд. В 1918 году Симбирская «чрезвычайка» выдала гражданину Жиркевичу специальное удостоверение на разрешение хранения данного арсенала, именно как музейных предметов.
Но, коллекционеры – своеобразные люди. Коллекция для них – это всегда нечто большее, чем просто предметы, и даже очень дорогие предметы. Бывший воспитанник Симбирской гимназии, знаменитый русский мыслитель начала XX столетия – а по совместительству страстный собиратель древнегреческих монет – Василий Васильевич Розанов каялся, что не раз и не два, в буквальном смысле слова, оставлял семью без денег, покупая «на всё» очередной уникум для своей коллекции. Кто-то продавал меха и драгоценности, принадлежавшие супруге. Кто-то десятилетиями жил с прогнившим водопроводом и забитой канализацией, не желая пускать к себе в хрущёвку, с умопомрачительной коллекцией орденов и медалей, постороннего, сантехника.
Александр Владимирович и сам писал, что вывез свои «драгоценности» в Симбирск, ради них поступившись обстановкой, мебелью, одеждой, посудой. Они остались на волю мародёров. А ведь эти вещи не просто обеспечивали привычный комфорт – в условиях наступивших разрухи и голода их гораздо проще и выгоднее можно было бы обменять на продукты, мыло, керосин и спички, чем на какой-нибудь конгениальный рисунок Репина или Серова: «Когда грохочут пушки – музы молчат».
И, ладно бы, коллекция Александра Владимировича состояла исключительно из первоклассных вещей, признанных шедевров!.. Он сам писал однажды: «Лев Николаевич Толстой осудил бы меня, заботящегося о спасении обломков, обрывков, клочков старой бумаги и прочего. Помню, как он резко отозвался на моё сожаление, что в Севастополе на бастионах разбивают бульвары и тем уничтожают следы Севастопольской эпохи». Работая с материалами, отложенными и собранными Жиркевичем, тщательно вклеиваемыми им в особые альбомы и сопровождаемые собственноручными аннотациями, поражаешься его «неразборчивости».
Тут и записка на скомканном обрывке бумаги, оставленная не заставшим хозяина дома посетителем, и чья-то визитная карточка, и вырезка из газеты, и выцветшая фотография, подаренная Александру Владимировичу на добрую память, некий жизненный девиз, написанный по просьбе Александра Владимировича.
«В искусстве пения я хотел взять для себя только, может, отдых и забвение – этого я достиг, отказавшись от карьеры артиста. Карьера певца имеет свой закат, карьера хирурга – это беспрерывное крещендо!» - написал, в частности, замечательный симбирский-ульяновский доктор, хирург Дмитрий Михайлович Емельянов (1888–1939), по совместительству, выдающийся певец-любитель.
Но именно благодаря подобным «мелочам», коллекционирование стало не просто квинтэссенцией разнообразных талантов и увлечений Александра Владимировича – оно в полноте раскрывает его как человека, как личность, вписанную в конкретно-историческую эпоху. Его коллекция началась фотографией признанного классика русской литературы, автора «Отцов и детей» Ивана Сергеевича Тургенева, украшенной автографом знаменитости с личным посвящением подростку Саше Жиркевичу.
К славе Ивана Тургенева эта фотография, едва ли, добавит много. Но для тех, чья слава или не была громкой, или оказалась подзабытой, коллекция Жиркевича становится, определённым образом, «билетом в вечность», шансом на интерес потомства, зримым местом в истории Симбирска – например, когда какой-нибудь артист посещал наш город с кратковременной гастролью, от которой не уцелело ни рецензий, ни афиш.
«Всеядность» Александра Владимировича – кстати, надо помнить, что в глазах своей эпохи, несмотря на свою известность, Жиркевич тоже был провинциалом – его интерес к людям, а не к «званиям» очень способствовала «легитимации», широкому признанию творческих заслуг симбирских художников первой четверти XX века: Дмитрия Ивановича Архангельского, Николая Фёдоровича Некрасова, Павла Ильича Пузыревского, Азария Ивановича Трапицына, наконец, Аркадия Александровича Пластова, выдающегося советского художника.
«Был у меня молодой художник Аркадий Пластов, еще учащийся в Московской школе живописи и ваяния, - писал Жиркевич в своём «Симбирском дневнике» 24 мая 1916 года, - Его рисунки, несомненно, свидетельствующие о таланте... Молодой человек (чуть ли не сын псаломщика, дьячка) пробьет себе ещё дорогу. В его словах чувствуется и любовь к искусству, и энергия, и настойчивость. Я долго ему показывал содержание моих портфелей – и оба мы измучились. Чувствуется в словах молодого художника самомнение, уверенность в успехах, некоторое дерзновение. Что ж? Это и хорошо, для начинающего – особенно. Молодость без этого скучна и приторна».
Конечно, сохранять коллекцию в эвакуации было сложно – и особенно сложно это стало делать после того, как в Симбирске и в России установилась советская власть, под лозунгом «экспроприация экспроприаторов», тем более, что дворянин и генерал Жиркевич, по логике советской власти, принадлежал к числу этих самых «экспроприаторов».
Но советская власть, в первую очередь, экспроприировала несомненные ценности, драгоценные изделия, первоклассные предметы старины и произведения искусства – и у тех, кто, в первую очередь, ассоциировался со «старым режимом», у местных помещиков и фабрикантов, вместе с их усадьбами и городскими домами. Александру Владимировичу сильно повезло, он был не местным, домов не имел, сам ютился на квартире, был деятельным критиком, по своей благотворительной деятельности, действий прежнего режима – и активно сотрудничал с советской властью, по евангельскому принципу «нет власти не от Бога».
Но было ясно, что советская власть надолго, и в этой реальности постоянно существовала перспектива реквизиции, порчи, кражи и гибели собранных Александром Владимировичем свидетельств прошлого. Лучший способ сохранить – это поделиться: «Пускай хлеб свой по воде, ведь после многих дней ты вновь найдёшь его», гласит библейская истина.
Уже в 1919 году Александр Владимирович пожертвовал значительное собрание книг, автографов, рукописей и исторических предметов, в том числе, свою коллекцию оружия, московскому Румянцевскому музею, первому общедоступному собранию в белокаменной столице.
В 1922 году Жиркевич почти даром, всего за 10 миллиардов рублей – в те времена стоимость единственной буханки белого хлеба зашкаливала за миллион – уступил Симбирскому художественному музею свою коллекцию произведений искусства, почти в две тысячи единиц хранения. Александр Владимирович очень переживал из-за взятых денег – но, что делать, если ты сам реально голодаешь, в условиях того самого страшного Голода в Поволжье 1921 – 1922 годов, и когда ты несёшь ответственность за свою семью, которая также хочет есть?..
В 1925 году он пожертвовал Государственному музею Льва Толстого в Москве свой архив весом в шесть центнеров – подлинные письма Льва Толстого, Лескова, Фета, Репина и других, и свой уникальный «Симбирский дневник», поразительный и востребованный документ эпохи. О даре сообщили центральная газета «Известия» и популярная московская «Вечерняя Москва».
Закрывалась страница, целый период жизни – в 1926 году Александр Владимирович уехал в Вильно, а через год его не стало. Но – жив дар, уже почти сотню лет составляющий главное сокровище Ульяновского областного художественного музея.