Историческое измерение бытия каким-то (неизвестным) образом связано с сознанием вождя, правителя. Западная мысль, как у Карлейля, например, расшифровывает это как титанический волюнтаризм великих людей. Проверку этой гипотезы, собственно, и пытался устроить Раскольников в «Преступлении и наказании».
В политической теории такому подходу соответствует абсолютизм.
Но можно зайти и с другой стороны. Если существует Промысл, то верховная власть сакральна в самом прямом смысле. В учении Гегеля сама история есть прямое выражение Духа. В фигуре Государя, монарха, царя человеческое (и личное) преображается могуществом Духа.
Поэтому сознание правителя становится онтологической картой, на которой и отмечаются важнейшие разметки хода времени, смыслы событий (бессмысленное не может быть событием, особенно историческим). Это не субъективность, а тайная работа Логоса, который и задает параметры реального. Иными словами, Царь стоит ближе всего к активному интеллекту Аристотеля, к Радикальному Субъекту. Когда же правитель впадает в субъективность, его берут в клещи с двух сторон несоответствия внешнего мира и глубинный голос Духа внутри. Иван Грозный прекрасно это ощущал и тонко описывал. Есть царское тягло, грандиозная работа Духа внутри самого царя, которая так тяжела, смертельна и рискована именно потому, что напрямую соединена с самой толщей существования. Царь тянет на себе все царство, всю страну, весь народ. Всю грязь, всю дурость, всю инерцию, всю низость, все шкодливость и вороватость, весь гонор каждого штыря, саму неподъемную тяжесть земли, мертвую материю… И он может вынести это, только когда ему протягивает свою святую длань сам Бог.
Не сам правитель определяет реальность, но то, что происходит в его душе, в его сознании, в его сердце.
Так, думаю, точнее, чем у Карлейля.
