И видимо да, речь не может идти о некоей линейной зависимости науки от экономического основания, скорее о встрече времен. Достаточно вспомнить неудачи Ньютона на полях финансирования и инвестирования, чтобы понять насколько, это могли быть разные социальные времена, экономика и научное исследование, и, каким образом, они могли в виду такого различия расходиться и сходиться, претерпевая развитие и сложные изменения курса в виду сосуществования с другими временами, как в экономике, так и в науке. Эти одновременности наконец встретились. Ни об этом ли книга Кванты»? И эта встреча примечательна тем, простом и не простым, обстоятельством, что вряд ли, кто-либо из "квантов"(финансовых трейдеров) мог бы похвастаться достижениями порядка Ньютона или Эйнштейна, что так и остался клерком патентного бюро, но могли и заработали миллиарды. В то время, как вряд ли кто-либо из известных физиков теоретиков мог бы оказаться среди столь же успешных трейдеров, как они. Экономический кризис тут, в известной мере, ни о чем ни говорит, коль скоро это некая постоянная такой торговли, что только по первоначальной неопытности и наивной вере в "разумное бессознательное", рынка, могла быть упущена. Тем не менее, книга о "квантах" показательна, в том отношении, в каком отсылает к тому, простому и не простому, обстоятельству, в какой мере история, пусть и экономики, которая ведь таким же образом сродни природе, в виде естественно исторического процесса может отличаться от природы и ее истории. Будущее, в этом смысле, это ни то что можно предвидеть или спрогнозировать это то, чего никогда еще не было, но странным образом оно уже здесь и теперь. И так, что именно потому, что коль скоро, его никогда еще не было, это здесь и теперь никто и не замечает. Люди видимо всегда догадывались, что бытие- это, кроме прочего, множественное многообразие, и то чего нет таким образом, множественно многообразно, быть может и не существует, и разве что, в виду подобия самому себе. Но подобное самому себе может быть само для себя бесподобным и таким образом может быть и тождеством множественно многообразного, действительным бытием. Но и именно поэтому в виду такого без подобия совершенно незаметным. Тождество, это только последнее из подобий таким же образом, как и последнее из аналогий. Это легко понять, посмотрев на треугольник Паскаля. Если единицы это, то самое единственное, однозначное, One, то единица или на вершине треугольника, или они по краям его строк, последние из первых. Но теперь, будущее, это всего лишь здесь и теперь, как это хорошо могут узнать англоговорящие, пресловутое nowhere, нигде. ИИ, который совсем недавно был таким «нигде» может пояснить, что, словно как бы сложено из отрицания- no и вопроса где- where? И потому здесь- here и теперь- now, это не совсем верное разложение такого феномена. И все же, это возможно. Тем более что еще может быть таким нигде для теории универсалий, если ни вечности, как такое, здесь и теперь, что всякое нигде и никогда? И отчасти иначе ели и есть какое-то в никуда то это каждое из абстрактных моментов времени «теперь» или абстрактных пунктов «тут». Короче, исходное многообразие- это возможно многообразие случая, что случайно может быть и необходимостью. И что лишь с трудом-этой кроме прочего, бывает и имманентной смертью, становиться многообразием необходимостей, что мол, пересекаясь, только умножают случай, словно занятия и дела, что встречаются и расходятся. Гегель был в известном смысле хитрец, когда провозгласил, что исходно существуют необходимости, коль скоро, каким бы образом они тогда могли бы пересекаться, атомы не отклоняются! И действительно рынок появился довольно поздно, и да, скорее благодаря разделению труда, чем натуральному хозяйству. И да стыд- это довольно раннее изобретение культуры общения. И, все же, каким образом исходных необходимостей может быть много? Если же необходимости пересекаются случайно, и их много потому, кроме прочего, что есть случай, то как тогда они могли бы порождать случай своими пересечениями, quid pro quo? Диалектика случайности и необходимости, верна только в случае признания материальности мира. Не меньше трудностей может быть и в том понимании, что случай, это абсолютно исходное многообразие, коль скоро, откуда столько выдающегося характера мощи, синергии от множественности случая могло быть у такого экземпляра, что, пусть и случайно, но привел бы к необходимости, породил бы свою противоположность, необходимость, что ведь и есть мощь, что дарует возможности такую мощность, чтобы та реализовалась? И потому, скорее, граница и подобие, это исходный пункт познания, разноголосица и галдеж. Просто и не просто потому, что абсолютное начало, как и абсолютный конец, это столь же выдуманные абстракции, как и абсолютный покой или абсолютное движение. И лучшем случае возможна лишь антиномии относительно последних. От подобия к тождествам абстракций, от абстракций к конкретной практике, таков видимо методологический принцип, что может быть верен и на будущее. Так можно было бы ответить очередному мыслителю.
И почему же это? И видимо не видимо, потому, что два обстоятельства крайне, весьма способствуют утверждению исходного характера фрактальных распределений, смесей, кортежей смысла 1. Истина недоступна вся и сразу, тем более непосредственно, коль скоро, исходно не известно, может быть, и что такое непосредственное. Если бы было верно обратное не было бы необходимости в познании, все было бы известно каждому, сразу, в целом и в частностях, а такая необходимость в познании, ни только может быть, но есть. Крайне редкие для видимой теперь Вселенной условия, в которых появилась разумная жизнь, которая в общем смысле и познает, прежде всего, способствуют этому. И да, единственный безусловный рефлекс, с которым рождается человек, живое разумное смертное, это сосательный, со временем перестает быть безусловным, превращаясь в условный, и в известной мере, благодаря этому условно атрофируясь, благодаря условности, словно прежние органы тела, чего не происходит даже с высшими животными. Инстинкты этих живых существ, так и остаются безусловными. 2. И иначе, истина неким образом известна заранее. И да, всякий раз. В противном случае, было бы неизвестно, что познавать, но это в известной мере, всякий раз, хоть каким-то образом, но известно. Более того, в известном смысле каждый новорожденный ребенок рождается в целый мир, целиком и сразу. И, все же, интересно, в какой же мере? И ответ может быть, прост и не прост, во фрактальной. Как бы негативно ни звучал этот ответ, в известном смысле, слова фрактал, и особенно в виду известного примера Герцена, о преломившем ногу, но это так. Именно потому, что смесь- это исходное состояние познания, известным образом, смесь истины и лжи, кортежи смысла, познание вообще возможно. Известная тонкость в том, что познание, скорее, начинается с приостановки безусловной истины, так и лжи, с приостановки референции в отношении реальности, с поэзии, с искусства, с фракталов, в собственном смысле, с условности, которой как раз преломивший ногу в известном отношении лишается, встречаясь с безусловным. И да, видимо так, и в общественном материальном производстве, коль скоро, без известной доли искусства, в широком смысле, невозможно было бы никакое занятие и самомалейшие изобретения в таких, делах и занятиях, что только и делают их возможными для разумной жизни, высвободившейся из безусловных инстинктов. Познание, впрочем, кажется, не любое, но начинается, с условности, с приостановки, прежде всего имеющихся в последствии после рождения, косвенных безусловных инстинктов, безусловных желаний. И да, именно потому, что любые такие, это иллюзии, а не надежные мосты к любой объективной реальности, www.youtube.com/watch?v=reYdQYZ9Rj4
и именно из-за ситуации, в которой появилась разумная жизнь. Выживание, питание и размножение, к которым привязаны все органы чувств. В том смысле, это скорее спасительные иллюзии, но локально. Все безусловное исходным образом локально, так, что даже универсальная истина об этой локальности может быть достигнута только через условность. Которую, скорее, следует понимать во всех возможных смыслах условности, не только привязанности к слову естественного языка. Об этом, кроме прочего, может быть, все иконы и картины мадонн. Быть может во вселенной и существует где-то разумная жизнь, ни основанная на белке, но скорее сходной с нашей может быть разумная жизнь, что основана на нем, и нуждающаяся в кислороде, что и дает дышать, и окисляет, и потому еще, для нее может быть уместная любая из земных мировых религий. Коль скоро, относительно легко предположить, что именно такая жизнь может оказаться не слишком дружелюбной к нам. И иначе именно такая жизнь может вполне оказаться близка для нас. Пусть бы мы и были бы рады обманываться в этом отношении. И все же, ни будь истина, хоть каким-то образом известна заранее, никакое познание было бы невозможно. Эти иллюзии не абсолютны, в этом своем статусе ложности, что для известной локальности спасительна и удовлетворительна. Или, эти иллюзии, видимости лишь относительно безусловны. И главное чувственность живого разумного смертного трудящегося, изменяется дополняя себя неорганическими телами и не только чувственность. Но рассудок и разум таким же образом претерпевают изменения. И прежде всего, в виду ИИ, что оказывается нашим неорганическим мозгом теперь возможно инвазивно и не инвазивного характера, словно когда-то книги, самые разные книги, массивы книг. И потому верна мысль о том, что наша чувственность, во всем ее многообразии, это возможный мост к объективной реальности, а не бесконечная пропасть, безусловно отделяющая нас от объективной истины о такой объективной реальности. Таким же образом, верна, как и мысль о том, что познание, это прежде всего интуиция, многообразие интуиций. Впрочем, из этих утверждений совсем не следует, что познание- это исключительно интуиция, или тем более, лишь реализация чувственности. Текст Эйнштейна о Расселе, может быть показателен в этом отношении. Пересказывая, в общих чертах, путь и скорее анонимно и масштабируя кантовскую теорию познания, и скорее забыв о Расселе, – впрочем оговариваясь, что поторопился и согласиться вообще писать о философии, – чем излагая его математику без математики и философию без философии, но восхваляя его скорее в образе Юма, чем Канта, Эйнштейн, признал за этим кенигсбергским мыслителем, хотя бы то достижение, что тот различал в познании способности, чувственности и рассудка. И в известном смысле был прав, коль скоро, именно гетерогенность этих способностей, это залог объективности познания в философии Канта.
"СТЛА"
Караваев В.Г.