Больничная палата. Белые стены, слабый свет от одинокой лампы под потолком. В углу — пластиковый столик с алюминиевыми ножками, стаканом и недопитой бутылкой воды. В комнате пахло лекарствами, чуть кисловатым запахом больницы и воздухом после кварцевания.
На кровати, укутанная в тонкое одеяло, лежала девочка. Её лицо казалось почти прозрачным, кожа — бледной, как первый снег. Глаза были огромными, с тёмными кругами вокруг. Она дышала тихо с трудом.
У кровати сидел старик. Его плечи, широкие и крепкие когда-то, теперь казались осунувшимися. Руки, жилистые, с узловатыми пальцами, осторожно держали тонкую, как раненное птичье крыло, ладонь внучки. Он не отрывал от неё глаз, будто боялся, что, если отвернётся хоть на мгновение, она исчезнет.
— Деда, — прошептала девочка, её голос был слабым, тоненьким. — А как это — быть взрослой?
Он вздрогнул, как будто этот вопрос застал его врасплох. Морщины на его лице, глубокие, словно старые рубцы, дрогнули.
— Взрослой? — переспросил он, чтобы выиграть время. — Это… Это когда можно заботиться о других, принимать решения. Иногда — даже тяжелые. Но… это не всегда весело.
Девочка чуть улыбнулась. Глаза блестели от слабости, но в них была детская настойчивость.
— А сказку расскажешь? Про принцессу, как тогда?
Старик кивнул, с трудом подавив ком в горле. Он начал рассказывать. Голос его был глубоким, хрипловатым, но в нём слышались трепет и нежность.
— Жила-была одна принцесса. Она была такая храбрая, что даже драконы боялись её взгляда. Но она всегда улыбалась, потому что знала: самое главное — это не сражаться, а хранить свет в сердце…
Девочка слушала, едва заметно кивая. Глаза её закрывались, но она боролась, чтобы не заснуть.
— А ты, — вдруг спросила она, перебивая его, — ты был на войне, да?
Старик замер. Его взгляд потяжелел, но он продолжал держать её руку.
— Был, — наконец ответил он.
— Ты видел смерть?
Он кивнул. Сердце, привыкшее к боли, вдруг сжалось от её прямого взгляда.
— Это… страшно? — её голос стал ещё тише. — Умереть?
Старик хотел что-то сказать, но горло перехватило. Он крепче сжал её ладонь, стараясь, чтобы она не заметила, как дрожат его руки.
— Не больно, милая, — наконец выдохнул он. — Это… как уснуть. Только ты знаешь, что проснёшься где-то там, где тебе будет хорошо.
Девочка смотрела на него, будто пытаясь разгадать, правду он говорит или нет.
— А я… там буду принцессой?
Старик кивнул, не доверяя своему голосу.
— Конечно. Ты всегда была моей маленькой принцессой.
Она улыбнулась и закрыла глаза. Её дыхание стало чуть глубже, будто она убаюкана его словами.
— Деда… — прошептала она через несколько секунд. — Ты не плачь, ладно? Всё будет хорошо. Ты же всегда говорил, что рыцари ничего не боятся.
И внезапно её рука в его ладонях стала совершенно неподвижной. Её лицо осталось спокойным, губы чуть приоткрыты, как будто она собиралась что-то ещё сказать. Но она больше ничего не сказала.
Старик сидел неподвижно. Слёзы, которых он боялся, катились по щекам. Он крепче сжал её руку, но та была пугающе лёгкой.
— Милая, — прошептал он. — Принцесса моя…
Он не знал, сколько времени прошло. Может, несколько минут, а может, вечность. Только тяжёлая тишина в палате заполнила всё.
*****
Старик шагал по скрипучему настилу моста через ручей, возвращаясь к своему дому на отшибе. Деревня давно вымерла, и в округе осталось всего два-три таких, как он — стариков, не желающих покидать эту землю. Избушка была скромной: покосившаяся крыша, облезшие доски стен, окна, затянутые старыми занавесками. Он построил её сам, ещё до войны, когда жизнь была другой — полной планов и надежд.
На крыльце, покрытом налётом влаги, он остановился. Глянул на дверь, где когда-то висел венок, сплетённый внучкой из калины. Всё выгорело, потускнело. Он толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло пылью, старым деревом и немного дымом — напоминанием о холодных ночах, когда печь всё ещё горела.
Сняв шапку, старик обвёл взглядом помещение. У стены — кровать, застеленная пледом, рядом маленький стол с надколотым краем, на нём старая лампа и фотографии. На одной из них девочка — светлая, смеющаяся. Улыбка, которая теперь осталась только в его памяти.
Он сел за стол, не снимая пальто. Дрожащей рукой провёл по фотокарточке. В памяти всплыли обрывки недавнего: свежая могила на кладбище под серым небом, редкие крики ворон, толпа молчаливых людей, и гроб, опускаемый в землю. Её гроб.
*****
Тайга сомкнулась вокруг него плотной стеной. Ветки цеплялись за одежду, скрипели под ногами. Каждый шаг отдавался болью в натруженных коленях, но он шёл, упрямо глядя перед собой, не замечая ни царапин, ни ветра, который выдувал тепло из его старого тулупа.
"Почему я?" — думал он. "Почему тогда, на фронте, снаряд прошёл мимо? Почему меня не забрало? А её забрало?"
Перед глазами вставал образ внучки — хрупкой, весёлой, с глазами, в которых отражался мир. Её голос, полный детского удивления, всё ещё звучал в его ушах: "Дедушка, а что значит быть взрослой?"
Он остановился, опёрся на ружьё. Дыхание вырывалось паром. На старика накатила усталость, но не от ходьбы, а от тяжести воспоминаний.
"Ты тогда, на фронте, молился, — раздался в голове голос, который не был его собственным, но звучал изнутри. — Ты ведь Бога звал. И Он оставил тебя. Зачем?"
— Для чего, Господи? — пробормотал старик вслух. Губы дрогнули. — Для того, чтобы смотреть, как она уходит, и ничего не могу сделать?
Ветка треснула за его спиной. Старик резко обернулся, сжимая ружьё. На мгновение ему показалось, что это медведь или лось, но взгляд упал на белую птицу, сидящую на низкой ветке. Она была похожа на кукушку, но слишком крупная, слишком яркая. Её глаза, чёрные бусинки, смотрели прямо на него.
— Ты ещё кто? — хрипло спросил он, птица не двинулась не испугалась. Только поправила крылья нахохлившись.
Он продолжил идти, но птица не отставала. Она перелетала с ветки на ветку, мелькала белым пятном в густом лесу.
"Ты ещё помнишь, как молился в окопе?" — снова раздался тот голос. Это мог быть его собственный внутренний монолог, а могло быть что-то большее из глубины подсознания. Старик сам не знал.
— Молился, — прошептал он, пересиливая ком в горле. — Молился. Чего только не обещал, если спасёт. И спас…
Он вдруг остановился, сжав ружьё так, что побелели костяшки пальцев.
— Но за что ты тогда взял её? Маленькую… Невинную… Её боль была невыносимой, Господи. Её взгляд… Я бы лучше сам. Почему не я?!
Птица снова пересела на ветку перед ним. Её крылья мягко опустились, она наклонила голову как будто тайно вела диалог с ним.
"Ты ищешь ответа, но тебе его не дадут. Верь. В этом смысл."
— Верь? — Старик рассмеялся, но смех его перебил кашель. — Я верил. Я ждал чуда. Но её больше нет. И зачем мне теперь вера?
"Для того, чтобы быть с ней, когда твой час придёт," — шептал голос.
Старик смотрел на птицу, и в его взгляде отражались горечь и непонимание. Белое пятно среди серой тайги казалось неестественным. Это было что-то чуждое, но при этом родное, как тёплая рука, что пытается вытянуть тебя из бездны.
— Я иду туда, где меня не найдут. Где лес возьмёт меня, как бог взяла её, — сказал он вслух. — Я не боюсь смерти. Но я боюсь… что её там не будет.
Птица взлетела. Шум её крыльев нарушил тишину тайги, и старик снова пошёл вперёд.
****
Ветер, гулявший по деревенской улице, гнал серые облака, цепляя их за чернеющие макушки сосен. Участковый Андрей Петрович шагнул на крыльцо старой избы, следом за ним — сосед, высокий и худой, с горбатым носом. Его звали Василий, и именно он заметил, что дом старика несколько дней пустовал хотя тот вернулся домой.
— Думаешь, с ним что-то случилось? — Василий опустил взгляд, переминаясь с ноги на ногу.
— Эй открывай, Иван Семёнович! — крикнул участковый, стуча в дверь.
Дверь не запиралась. Её петли заскрипели, будто жалуясь на старую боль, когда участковый надавил плечом. Запах гари и сырости ударил в лицо. Дом был тихим, слишком тихим.
— Иваныч! — позвал Андрей Петрович. — Ты дома?
Ответа не было. В углу, под старым трельяжем, стояла пара валенок, а на столе — недоеденный кусок чёрствого хлеба, рядом с котором покоился нож с заржавевшим лезвием.
Василий пересёк кухню, заглянул в комнату и вдруг остановился. Его лицо побледнело.
— Тут он… — прохрипел он.
Участковый шагнул за ним. В комнате, где стены давно выцвели, Иван Семёнович сидел в старом кресле. На коленях у него лежало ружьё, а под ногами засохла густая тёмная лужа.
Рядом, на табуретке, стояла рамка с чёрно-белой фотографией девочки с короткой чёлкой.
— Ох, чёрт… — Андрей Петрович невольно отвёл взгляд, затем шагнул ближе. — Застрелился.
Василий только качал головой. Его руки дрожали, как осенние листья.
— Всё за неё, за внучку свою… — проговорил он. — Жить он без неё не мог… Надо было раньше прийти.
На столике рядом с фотографией лежала записка. Участковый поднял её, стараясь не смазать следы. Бумага была дрожащей рукой исписана почти полностью, но глаза сразу зацепились за строчку в середине:
"Прости, Настенька. Жду тебя там, где нас никто не разлучит."
— Зачем он? — спросил Василий, глядя на фотографию. — …не должен так старый человек уходить.
Участковый молчал. Он провёл взглядом по комнате. У кровати стоял деревянный ящик с вещами — носки, шапка, несколько банок тушёнки. Угол был завален дровами, будто старик готовился к зиме. Но теперь это всё казалось бессмысленным.