Все ли в помнят, что был такой регион - Эвенкийский автономный округ? По площади - в 1-й десятке (763 тыс. км² - чуть меньше Турции), по населению - на последнем месте, весь как малый город (ныне 13 тыс. человек в 23 сёлах, а на пике было 24 тыс.), а по его плотности - почти уникальные в мире 2 жителя на 100км². Всё это - вокруг геометрического центра России, который любая формула помещает в Эвенкию.
И легко подумать, будто однажды какой-то чиновник увидел атлас страны, порядком удивился в нём такому региону и просто смахнул его с карты, превратив в заурядный по населению район Красноярского края. Однако для своих Эвенкия жива, а для чужих - загадочна и неприступна.
Национальное размежевание эвенков - сродни улавливанию нейтрино: 37 тыс. человек в России и около 40 тыс. в Китае живут на пространстве размером с Австралию. Даже их старое название тунгусы, о котором напоминают теперь Подкаменная и Нижняя Тунгуски (две главные реки ЭАО, причём первую в обиходе зовут просто Подкаменной, а вторую просто Тунгуской) возводят то к китайскому "дунху", то к ненецкому "тунго"... и то и то, впрочем, означало варваров с востока.
1500 лет назад в китайских хрониках появляется народ увань, вторгшийся в Забайкалье. Откуда - вопрос без ответа: мелодичный эвенкийский язык входит в тунгусо-маньчжурскую языковую семью наряду с языками маньчжур, не единожды правивших Китаем, и древних народов Приамурья. Все они, а до кучи и прото-ханьцы, выросли 6-8 тыс. лет назад из одной культуры у Жёлтого моря, образуя такое же парадоксальное родство, как у кита и оленя.
Родина самих эвенков же, представленных глазковской культурой - Прибайкалье, уютный степной остров посреди тайги, откуда их выжили курыкане - воинственные тюрки с Саян. Прижатые к Байкалу, который и позже остался в их легендах как потерянный рай, эвенки обошли его с двух сторон - по Селенге и Баргузину на юг и по Лене на север. Так появились два их главных субэтноса - конные тунгусы (мурчэны) в Степи и оленные (орочоны) в Сибири.
Державшие стада и знакомые с металлургией, на своём пути орочоны встречали первобытных людей в затянувшемся каменном веке. Остатки древнего субстрата - два маленьких народа, говорящие на изолированных языках: юкагиры на северо-востоке и кеты на юго-западе, в трёх сёлах на притоках Енисея. Одно из них - Суломай на Подкаменной, близ Суломайских столбов наподобие Ленских. Но большая часть занятых эвенками земель были безлюдны...
В 14-17 веках по Лене ушли на север уже курыкане, предки якутов, и отсечённые ими восточные племена теперь другой народ - эвены. Тем удивительнее, что на пространстве от Енисея и Путоран до Маньчжурии и Сахалина звучала взаимопонятная речь, сказывались одни и те же легенды, и даже быт (кроме степняков-мурчэнов) оставался похож. Сильнее отличается, кажется, внешность - западные эвенки выглядят как-то круглее и мягче восточных.
Показателен эвенкийский календарь (кадр выше), лишь в ХХ веке привязанный к мировому, а издавна, с новым годом Мучун в мае-июне, считавшийся по оленьим миграциям, ходу рыбы, размножению зверей. От региона к региону циклы не совпадали, но меркой их меряли одной. Я встречал эвенков на БАМе, где они лучше всего сохранили себя; в Жиганске и остальной Якутии, на северо-западе которой живёт больше половины народа (19 тыс. чел.), полностью при этом перейдя на якутский язык; и даже в Китае, где тунгусы довольно заметны... Ну а теперь поговорим про енисейских эвенков, коих всего 4 тыс. человек, 21% населения Эвенкии.
Тунгусы не были скотоводами в чистом виде - шкуры и еду добывали с оленей-дикарей, а стада по 30-50 голов обеспечивали транспорт. Вот в кадре - легковые нарты (олок или тэгэк) с косыми опорами, в отличие от вертикальных опор грузовых нарт сирга. Слева, где выделывают шкуру, стоит туявун - шест, которым возница погонял оленей, а всадник опирался при езде. Седло (лочоко), располагавшееся на лопатках (при сравнимой грузоподъёмности, хребет у оленя слабее, чем у коня) лежит справа наверху, рядом с вьючной сумкой (инмэк).
Верхом эвенки охотились, в нартах кочевали, перевозя своё жилище дю - чум с каркасом жердей: туру (2 толстые с развилками на концах), икэптукан (главная напротив входа) и серан (тонкие жерди), а в больших также чимка (средняя жердь-колонна) и икэптун (поперечина над очагом).
Под потолком - бучивун:
Тесное пространство делилось на уголки чона (для вещей) и далба (для хозяйки) около уркэ (выхода), бе (основные спальные места) у харан (очага) и почётное малу за ним - для стариков и гостей.
Выше обратите внимание на сбрую: натурально, эвенкийский везель - лапка гагары, в легендах поднявшей первую землю со дна Океана. Другим символом, примерно как папаха на Кавказе, слывут кумаланы - круглые коврики из шкур, особо обильные в музеях Якутии.
Такой изображён на флаге Эвенкии (кадр выше), однако вот тут кумалан висит на стене: у здешних эвенков он служит накладкой на седло, а потому его форма ближе к прямоугольной. Ближе - люльки (эмкэ) из бересты на деревянном каркасе, и вот они, в отличие о прочих экспонатов, встречаются не только в музеях. Слева от них эмэгэн (грузовое седло), справа нама - дополнительная накладка к легковому седлу, которой обычно пользовались старые и немощные.
Выделка шкур на камус (оха) и ровдугу (тэргэксэ) была главным эвенкийским ремеслом; занимались им женщины. Вот - набор скребков: слева направо парами у (для первичного снятия мездры), кэдэрэ (для обрабоки грубой шкуры) и (в кадре только наконечники) чучун для вторичной обработки. А вот длинные нёри здесь висят для композиции - это крючковатая разновидность ездовых шестов.
Зимняя одежда эвенков - кафтан хэгилмэ из осенней шкуры оленя:
Летом носили тканевый хипун (2-й справа), а под них в любой сезон - натазник и расшитый нагрудник до бёдер (2-е слева) - женский (нэл) с прямым и мужской (хэлми) с треугольным нижним краем.
Русская эпоха принесла торгу (ткань) и урбакэ - этим словом называли и рубахи, и женские платья. Справа (а на кадре выше слева) - унты, пожалуй главный эвенкийский вклад в материальную культуру. Обычно в музеях только зимние хамчуры, но здесь (2-е слева) интересны локоми, летние женские сапожки из замши. Внизу - вьючные сумки инмэк, наверху - гуявун (туес) и конги (короб) из бересты, материала №2 после оленьей шкуры.
Мужчина в зимней одежде, а за ними видны маут (аркан на оленя) и набор рыбака - адыл (сеть), комплект для её вязания хэникэлэвун (правее календаря) и железные кирамки (остроги).
Зимой рыбачили в проруби, поставив на ней чум, а летом - с лодок. Особенно известны дяв - тонкие и лёгкие берестянки с веслом уливун. Но были другие разновидности - например, онгочо (долблёнка) или мурекэ - свёрток лосиной кожи, каркас для которого делался на берегу.
"Зимняя лодка" - суксиллэл, широкие лыжи на камусе, не дававшем съезжать назад. Правее - добытые шкуры и хина (поняга): жёсткая спинка с креплениями, прототип рюкзака. Чуть под ней - нипчик, комплект лука (бэр) из черёмухи и берёзы и тупых стрел, не пронзавших, а зашибавших добычу.
Острые наконечники были актуальнее для птиц, а вот против косолапых или двуногих в ход шло полноценное оружие: котто (или пальма - клинковая алебарда, подобие европейской глефы или японской нагинаты; ей же рубили кусты и кололи дрова) и гита (копьё уже сугубо боевое).
А потому закономерны меха (кургэ) и щипцы (эюргэ-дявавун) с кадра выше: эвенки были неплохими кузнецами, но когда они освоили этот промысел - единого мнения нет. Скорее всего, изначальное ремесло, сохранившееся у мурчэнов, в тайге забылось, а застигнутая русскими традиция перенята у якутов.
На врезках кадра выше - ножны энэки для коротких прямых ножей (можно разглядеть в средней витрине), всякие пороховницы да пулелейки: лучшим русским заимствованием для эвенков стало ружьё.
Тем более что "люча" хоть и не поставили в Эвенкии ни одного острога (но - пересекали её в поисках путей на Лену), а уже в 17 веке окружили её, обложив ясаком, но и открыв для мехов бескрайний рынок сбыта. У чужаков эвенки переняли и конструкции капканов:
А заодно - ручные дрели и рубанки, чтобы делать их:
Да и избы, самые простые и грубо сбитые, понемногу вытесняли дю:
Ну а за горсть земли, что подняла из вод гагара, взялись мамонт Сэли и змей Дябдар, в своём состязании насыпав горы и пробив долины рек. Дальше подключились братья Хэвэки и Харги - первый создал всё доброе и полезное, второе - всё злое и опасное. Впрочем, где-то вместо гагары была лягушка, а где-то Сэвэки (именно так - говоры эвенков делятся на хакающие, сэкающие и шэкающие) был девой - от племени к племени верования чуть отличались.
В музее Ванавары представлены матрёшками Хэвэки, Энёко Буга (Бабушка Вселенная, хозяйка судеб), Синкэн (дух охотничьей удачи на белом олене), Онёко Того (хозяйка огня) и дух воды Мудико. Ещё были лосиха Хэгэн (созведие Большой Медведицы), которая крутила день и ночь и оставляла следы (Млечный путь) на чёрном снегу небосвода, или первомедведь Торганай, павший в схватке с братом-Первочеловеком - оба родились от женщины, упавшей в берлогу.
По Земле бродили Калу - остроголовые когтистые копытные великаны, хранившие в сумках "щедрую шерсть" - талисман вечной удачи охотника. У любого места, явления, рукотворного предмета и даже слова был покровитель мусин. И именно из эвенкийского языка, в переводе "беснующийся" - известное всему миру слово "шаман". Эвенкийские шаманы считались самыми сильными после кетских:
Их инвентарь - унтувун (бубен), самахик (рубаха с оберегами) и фигурки сэвэнов - духов-помощников в иных мирах:
Святилищем был особый дю с фигурками сэвэнов (обычно оленей и гагар) и мусинов, строившийся на несколько камланий.
Шаманы лечили больных, призывали удачу на промысел, сопровождали между миров, а дважды в год проводили родовые праздники. Майский Сэвэкэн - это Новый год, пробуждение природы, в котором шаман четырежды ходил к Хозяйке Вселенной - на первый и второй раз узнать, какие декорации и жертвы нужны для обряда, на третий - воздать почести, а на четвёртый - обрести и передать в мир жизненную силу мусин.
Октябрьский Синкелаун открывал сезон охоты, и его этапами были изготовление бэюнов (фигурок животных), хождение шамана к Хозяйке с просьбой послать зверя, очищение охотников через идол-врата Чичипкан и наконец "добыча" бэюнов.
Но и повседневная жизнь эвенка была полна обрядов и поверий. Например, имтэ - кормление огня, подобно христианской молитве совершавшееся ежедневно, перед едой или перед важным делом. В огонь нельзя было плевать, рубить рядом с ним дрова и класть ножи остриём к пламени. Аналогом крещения можно было назвать "приобщение к очагу", сажей из которого мазали лоб младенца. На перевалах и бродах оставлялись улгаани - подношения-лоскутки, а так же наконечники стрел и патроны.
Был у эвенков и свой Медвежий праздник Такамин ("обмани медведя"), совсем не похожий на айнский и сильно упрощённый по сравнению с хантыйским, но по сути более близкий к нему: у убитого Хозяина Тайги просили прощения. С медведем человек старался лишний раз не враждовать, и охотился лишь на шатунов и подранков. В наши дни за косолапого могут жестоко покарать червяки - бичом таёжных сёл стал трихинеллёз, известный как "болезнь от медвежатины".
К духу убитого медведя обращались возгласом "Кук!", и первым делом охотник созывал свидетелей, что это не он убил, а якутЫ там какие-нибудь или русские. Разделывали тушу там, где зверь погиб, а место забрасывали ветками и выставляли почётный караул из 4 идолов-ментаев. Мясо медведя на следующий день ели только мужчины, приговаривая "Кук!", со специальной посуды из рога лося, после чего кости клали на помост, а голову - на шест взглядом в ту сторону, в которую глядел зверь перед смертью.
Ну а ключевым эвенкийским обрядом, актуальным и ныне, был нимат - строго регламентированный по ролям и долям раздел добычи между всей общиной, с согласия которой мата (участником делёжки) могли становиться и гости.
Но в целом - эвенкийское язычество мертво. Последние шаманы, на склоне лет из тайги перебравшиеся в посёлки, ушли на глазах ныне живущих и не сказать чтобы старых людей.
На актуальных ныне праздниках же вроде Бакалдына (дня встречи родов с большим костром на сопке и хороводом ёхарьё, как на кадре ниже) или хотя бы дня оленевода я элементарно не был, так что могу отослать лишь в чужие статьи. Но праздники тут, говорят, красочные - с национальными костюмами, реконструкциями обрядов... и сухим законом.
Но самое красивое в эвенкийских верованиях - Мировая река Энгдекит. Её истоки - в Нгактаре, мире неродившихся душ оми, спускающихся в виде хвоинок. Ниже лежит Кутурук - мир нерождённых оленей, а в среднем течение и наш мир - Буга. Каждым притоком Энгдекита ведал шаман, а на боковых ручьях жили его сэвэны. В низовьях бурлят 7 порогов, где стерегут духи смерти, и даже шаманы не бывали дальше 4-го порога. Там раскинулся Буни - мир мёртвых, где всё как у нас, только наоборот: старое делается молодым, сломанное - целым. Живой человек там увидит тусклое солнце и землю, похожую на пар, а обитателям Буни покажется призраком, чья речь звучит как треск огня или шум ветра. Но в Буни люди тоже смертны, а что за последним порогом, где жила первошаманка Энгдекит, не знает никто, ибо оттуда ни для кого нет возврата....
...Утром 30 июля 1908 года в небе над Ванаварой что-то рвануло примерно в 1000 раз мощнее, чем над Хиросимой, и кажется чудом, что самый мощный на памяти человечества удар из космоса пришёлся на безлюдный край. Среди эвенков, однако, бытует миф, будто Тунгусский метеорит унёс тысячи жизней. С чем, внезапно, бьются переписи: если в 1897 году тунгусов было 66 тыс., то уже в 1926 - 37 тыс., примерно как в середине 19 века или сейчас. Наверно, то выверт статистики, связанный например с объякучиванием, исходом в Китай или "выпиской" из тунгусов эвенов и негидальцев.... Но хватало и вполне земных причин для мора - сюда дошла эпоха перемен.
Её проводниками стали тунгусники - неформальная гильдия мелких купцов с Ангары, изучивших эвенкийский язык и искавших тропы к глухим стойбищам. Но если для тунгусов "свой" купец был "друг-жир", то купцы за глаза называли тунгуса просто - тварь [автор их за это категорически и безоговорочно осуждает!]. А чтобы жертва была сговорчивее - её "покручивали", то есть - поили. Из-за заметно другого обмена веществ безвредным для эвенков веселящимся снадобьем были грибы, а вот алкоголь оказался для них как тяжёлый наркотик. Покрутчики стали отдельной кастой тунгусников, и в погоне за наживой вели в тайге незаметный, тихий геноцид. Иные тунгусы это понимали, и в отчаянии палили тайгу, лишая торговлю ресурсов.
И если в 19 веке тунгусники забирались в глушь, то к началу ХХ века к ним ходили сами эвенки. Начиная с Ванавары в 1899 году, две Тунгуски и их притоки опутала сеть факторий, порой конкурировавших между собой.
Советская власть пришла сюда так же тихо и незаметно, как русская тремя веками ранее: хозяином факторий стал Госторг, шкурки получили фиксированные цену, а вместо водки начали завозить книги. Мелкие сёла Эвенкии, кроме райцентров Туры, Байкита и Ванавары, называют факториями и ныне.
Даже у Советов был прототип - родовые собрания Сугланы. Цивилизация, основным рубежом которой прежде была Подкаменная, продвинулась дальше - из культбазы на Нижней Тунгуске выросла Тура, в 1930 году ставшая центром нового региона - Эвенкийского национального (с 1977 - автономного) округа. А Сугланом называлось с 1994 года его Заксобрание...
Если с юга в Эвенкию проникали торгаши, то с севера - миссионеры, чьими базами служили с 19 века Хатанга и Ессей. Но ходили они чаще на восток, тем более путоранские племена тунгусов были дики и агрессивны. Ключ к ним нашла династия Сусловых, основатель которой Михаил Иванович, сын пономаря из Минусинского уезда, в 1879 был переведён церковью в Туруханск. В 1901 году став иеромонахом Макарием, за годы он привёл к православию более 400 человек: 387 язычников, а также 4 мусульман, 3 лютеран и католиков, 5 староверов и иудея.
Его сын Михаил сосредоточился на тунгусах, в 1913 году построив первый храм Эвенкии на озере Чиринда. Ну а внук Иннокентий пошёл другим путём: как геолог и этнограф, в 1920-х впервые исследовал Эвенкию комплексно и глубоко. И занимает теперь в ней нишу пламенных революционеров, за неимением таковых.
А вот Глафиру Василевич называли "ленинградская эвенка" и просто Энгэси (Сильная): дочь белорусских заробитчан в Петербурге, в 1926 году она впервые попала в Сибирь... и связала с ней жизнь.
Не хуже любого эвенка она освоила их язык, пальму, маут да таёжные тропы, в любой ситуации сохраняла бодрость и чувство юмора, а прозвище своё нажила, в упор застрелив напавшего медведя. Учёным Глафира Макарьевна дала канонические знания об эвенках, а эвенкам - письменность и образование, лично составляя учебники. Она переводила русской литературу на эвенкийский, но что ещё важнее - сделала возможным появление эвенкийской литературы. Да и сама была вхожа в чум, где рос Алитет Намтушкин - известнейший писатель ЭАО.
Ну а Леонид Кулик в 1921-м впервые достиг эпицентра Тунгусского взрыва - там до сих пор стоит его изба из обожжённых брёвен. Проведя 4 экспедиции, в 1941 он ушёл на фронт и не вернулся, но Тунгусский феномен будоражит умы до сих пор.
Местный Герой Советского Союза - Иннокентий Увачан, в 1943 году под Кривым Рогом занявший плацдарм на западном берегу Днепра. Там, у села Недайвода, он и погиб, а на родине теперь главный герой монументов. Ещё бы - кажется, ЭАО был единственным регионом СССР вообще без памятников Ленину!
Не менее известен Василий Увачан, руководивший округом в 1948-51 и 1961-77 годах. Для внешнего мира интеллигентный профессор, на родине он был суровый вожак, которого слушались беспрекословно: там, где закон - тайга, слишком многое держится на личном авторитете. Его эпоха осталась для Эвенкии золотым веком, когда житель глухой фактории мог слетать на в Красноярск покутить в ресторане, а 15-тысячное поголовье оленей дополняли коровы, на выращенных здесь же кормовых травах снабжавшие регион молоком. Эвенкия Увачана была государством-в-государстве, где даже собак с материка полагалось отстреливать ради сохранности местной породы. Ведь охота в здесь - не развлечение, а отрасль хозяйства, и государство тогда умело её контролировать, но не душить.
Сейчас Москва готовит запрет охоты на оленей, и чем тогда жить многим факториям - не ясно. Таков лейтмотив отношений этого странного региона с центром, где просто не понимают, что жизнь бывает такой. Зверей тут видишь прямо с зимника, а чего и сколько водится в тайге - не знают даже местные, порой натыкаясь то на спустившегося с Путораны марала, то на яка или якутскую лошадь, которых пытались акклиматизировать при Советах.
Для местных норма знать звериные повадки и вспоминать, как друга задрал раненный медведь. Фактории полны нелегального оружия, а у полиции по району недокомплект 65% - каждый здесь подсуден, но никто, ни в каких должностях, не бессмертен.
Лесом Эвенкия, как ни странно, бедна - в основном он чахлый и редкий. Зато в земле немерено богатств - например, крупнейший в мире Тунгусский угольный бассейн: его площадь оценивают в 1 млн. км², а запасы в 2,3 трлн. (!) т. В низовьях Тунгуски аж с 1859 года добывался графит, а всесоюзной специализацией ЭАО была добыча найденного Сусловым исландского шпата.
А вот большую нефть, открытую советскими геологами, освоили уже капиталисты с ЮКОСом впереди:
Эпоха его ставленника, губернатора Бориса Золотарёва (2001-06) - здешний серебряный век. К его началу округ подошёл в разрухе - все коровьи и почти все оленьи стада были забиты, рудники встали, население уменьшилось на треть... "Золотарёв воровал - но ДЕЛИЛСЯ", рассказывали мне: при нём в посёлках асфальтировали улицы, реконструировли больницы и школы, а столичные "звёзды" пели в Доме культуры в Туре. Хотя здешние месторождения не гиганты, крошечному округу их доходов хватило бы сполна.
Но всё оборвал даже не разгром ЮКОСа, а укрупнение регионов, тут начатое в 2005 году. Золотарёв сопротивлялся какое-то время, но съездив в Москву, развернул курс на 180 градусов. Местные такое не любят: "ну сел бы он в тюрьму - уже вышел бы, а мы бы его помнили достойно". В 2007 округ стал районом, и на этом жизнь в нём остановилась. Но местные - всё помнят, чётко отделяют власть от (малой) родины и просто держатся особняком.