Крупнов. Анатолий. Крупский. Толик. Крупа.
Имя, которое звучит, будто удар по струне, после которого идёт долгий, вибрирующий отзвук.
Когда говорят «легенда русского рока», перед глазами обычно всплывают стандартные образы — кожаные куртки, сигаретный дым, романтика подворотен и философия вечного протеста. Но Крупнов — это не только рок. Это шторм, который невозможно предсказать.
Он ассоциируется с ветром — резким, но каким-то ленивым, будто ему некогда разбираться с этим миром. Он может налететь и сорвать крышу, а может лишь чуть задеть воротник, напомнив о себе.
И, что бы вы ни думали, он ещё и Паганини.
Крупнов и его чертова скрипка
Есть одна старая фотография — чёрно-белая, слегка размытая. На ней Крупнов, в момент концертного безумия, за спиной у гитариста. Чёрные волосы висят беспорядочными прядями, рот приоткрыт — не то в крике, не то в каком-то непонятном заклинании. Смотрю на него и вдруг вспоминаю историю про Николо Паганини, как тот срывал струны одну за другой, а потом, с единственной оставшейся, доводил зал до истерики.
И тут в голове щелкает: вот он, рок-н-рольный Паганини, человек, который играл на басу так, будто делал это одной оставшейся струной, выкручивая из неё невозможное.
У Маргариты Пушкиной был диалог:
— Да ну, это не Крупнов, — говорю я, глядя на фотографию. — Паганини какой-то!
— Сама ты Паганини, — хмыкает знакомый басист. — Это Крупа. Я что, Крупу не знаю?
И вот так собираются воспоминания о Крупнове — по крупинкам, по ощущениям, по обрывкам фраз. Иногда из них получается чёткая картинка, а иногда — просто ветер, который вдруг ударит в лицо, и ты подумаешь: «Анатолий Крупнов».
Цыган. Поэт. Хулиган.
В одном кадре он цыган — размахивает руками, хохочет, дразнит судьбу.
В другом — поэт, приятель Бодлера и Зинаиды Гиппиус, пишет что-то нервное, пронизанное смертью и отчаянной любовью.
В третьем — хулиган, грубо шутит, ловко матерится, выводит из себя окружающих, потому что жить по-другому не умеет.
И в каждом этом кадре — он настоящий.
60 лет. Или 31?
Крупнову в этом году исполнилось бы 60. Почти в два раза больше, чем ему было, когда он ушёл. Но разве можно представить Крупнова шестидесятилетним? С тростью, газетой и ностальгией по «тем самым временам»?
Нет, его время — это бешеный, рваный ритм. Это короткая, но яркая вспышка, за которой остаётся шум ветра и гулкий отзвук баса.
Значит, он жив.