Сегодня день рождения Гоголя, с чем и поздравляю Николая Васильевича, где бы и в каком виде он ни был, пусть даже и в качестве портрета в комнате какого-нибудь впечатлительного мечтателя. Для марафона, объявленного БиблиоЮлией в честь дня рождения писателя
я выбрала Петербургские повести, которые, согласно таблице Арзамаса позволяют атрибутировать Николая Васильевича как романтика-фрика. С чем я абсолютно согласна.
Сам автор эти повести не собирал по географическому признаку. В сборнике Арабески он в 1835 году опубликовал ряд эссе и среди них повести Портрет, Невский проспект и Записки сумасшедшего. Нос Гоголь начал писать в 1832, в 1835-м ее отклонил Московский наблюдатель, в 1836 опубликовал Современник, окончательный вид она приобрела в 1840-х, войдя в третий том собрания сочинений Гоголя, где впервые оказались под одной обложкой и другие петербургские повести, включая Шинель.
Петербургские повести в моем сборнике открывает Невский проспект (а как иначе?), произведение чудесное, в чем-то для меня предтеча Улисса, воспевающее город и в то же время демонизирующее его. В нем особенность Гоголя проглядывает ещё не так явственно, по крайней мере в трагический истории любви первого героя, художника Пискарёва, свернувшего с Невского совсем не туда, куда ему хотелось бы. Впрочем в гротескной сцене, в которой Шиллер просит Гофмана отрезать ему нос, ибо слишком много денег тратит на нюхательный табак (оба пьяны и не писатели), Гоголь фрик даёт себя знать. Но и во всем этом произведении удивительный язык его, неподражаемая его язвительность огорчённого реальностью романтика ("как отвратительна действительность! Что она против мечты?") выводят его за рамки сонма благородных коллег, как делали это в бытность его лицеистом в Нежине то ли скромное финансовое положение его семьи, то ли дружба с остряком Высоцким.
В полный рост талант Гоголя мы видим в Носе. Он здесь, можно сказать, уже начинает жить отдельную своею жизнью как и нос коллежского асессора Ковалева, чересчур задиравшего его. Совершенно фантасмагорическая история, выведенная будто опьяненным опием сознанием одного из героев Невского проспекта художника Пискарёва из прозаического пьяного буйства, невольным свидетелем которого стал другой герой Невского проспекта поручик Пирогов (общее пространство сна напоминает мне Линча, вот романтик-фрик нашей эпохи). Если Грегор Замза сотню лет спустя, однажды проснувшись, обнаружил себя жуком, то коллежский асессор проснулся однажды всего лишь без носа. Однако для человека целеустремлённого, который вхож в хорошие дома и имеет виды на хорошие посты, который не преминет пококетничать ни в церкви, ни в театре, потеря носа поистине трагическое событие. В полуденной реальности девятнадцатого столетия причина для потери носа известна мне только одна, и это сифилис. И, как мы видим из предыдущей повести, свернуть с Невского в бордель случается и куда более невинным персонажам, нежели наш коллежский асессор. Но эта мысль ни разу не приходит ему в голову, приходят в голову только эксперименты по магнетизму и оккультные науки. Ни в коей мере не допускает коллежский асессор, что случившееся с ним случилось из-за него. Поиск носа он прекращает только ради поиска виноватого в том, что он остался без носа. Тем более удивительно прекрасное разрешение дела с полным восстановлением статуса кво, напоминающее мне скорее школярскую шутку Гоголя над однокашником, которого он до того уверил, что у него глаза бычьи, что пришлось того отправить в лицейский лазарет (впрочем, там любил частенько отдыхать от занятий и сам Гоголь, и приятель его Высоцкий, что позволяет усомниться в доверчивости и этого пациента).
Портрет я читала прошлой осенью в сборнике "Карты, нечисть, безумие", он произвел на меня неизгладимое впечатление, и, конечно, он тоже несколькими ниточками связан с другими повестями петербургского цикла, главным героем там тоже является впечатлительный художник, которого развращает не опий, а деньги, а загадочным персиянином там выступает не продавец опия, а ростовщик, но налицо ещё один круг ада, который готовит романтику большой город:
Шинель, наверное, самая невероятная среди петербургских повестей, потому что совершенно обычная это история про совершенно обычного чиновника, который мёрзнет на питерских четырех ветрах, а шинель его совсем худа и он копит с жалованья, не доедая, чтобы портной сшил новую шинель, ну и так далее... Если вдруг подзабыли со школы, то непременно прочитайте. Не только для того, чтобы потом долго ещё представлялся вам "низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой»." Но и для того, чтобы в очередной раз насладиться невероятным гоголевским языком. Тем, что Акакий Акакиевич, едва родившись, заплакал так, словно чувствовал, что будет титулярным советником, что на жизненной дороге разбросаны бедствия, не дающие дожить до старости не только титулярным советникам, но и всем прочим, даже и тем, кто никаких советов не даёт, что после пробежки в тощенькой шинелишке по зимнему Петербургу придется "натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям", и что "благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать". Акакий Акакиевич жил словно призрак, никем не замеченный, никем не лелеемый, диво ли, что после смерти он им остался. Удивительно другое, какую смелость он приобрел, умерев.
В Записках сумасшедшего мне довелось побывать самолично. Как-то, гостя с семьёй в Петербурге, мы остановились в апарт-отеле, расположенном в том самом доме, куда вел героя этой повести любовный а́мок. В том же доме Гоголь квартировал одно время на одном из верхних этажей.
Состояние безумия, вообще говоря, одно из любимых у писателей-романтиков. Препарируют эту тему уже в двадцатом веке Делёз и Гваттари в своем анти-Эдипе, объяснив, что мысль шизофреника более всего сопряжена с этим миром, потому что он теряет ощущение границ собственной личности и становится един во всех лицах совершенно естественным для него образом. История болезни титулярного советника Поприщина уходит корнями в проблему продвижения по карьерной лестнице. Чин коллежского асессора получить непросто, так как он даёт потомственное дворянство. Поприщин достиг "стеклянного потолка" в своей карьере, влюбившись при этом в дочь начальника, и, вероятно, на этой почве начинает бредить о своем благородном происхождении, доходя мыслью до того, что он испанский король (мысль интересная, поскольку в тот год короля в Испании не стало, а перед смертью он отменил салическое право и на престол взошла женщина, то есть король Испании на тот момент был вдвойне бредом, как личным бредом петербургского чиновника, так и бредом консервативной части испанской аристократии). 86-го мартобря, между днём и ночью, приходит он после трёхнедельного отсутствия на службу, ведёт себя как испанский король, навещает в таком состоянии и предмет своего воздыхания. После этого даты в дневнике теряются, пока он ждёт депутацию из Испании, чтобы наконец занять свой престол. Тридцатого февруария депутация отвозит его к другим непризнанным монархам.
То ли город, то ли просто жизнь отбирают у людей что-то важное, любовь, нос, талант, шинель, разум, и не всякий переживает эту утрату. И, быть может, не так уж плохо иметь обратную способность - подобно поручику Пирогову, не перерезать себе горло, не околеть каким-то иным способом, а зайти в кондитерскую, съесть два слоеных пирожка, почитать что-то из Северной пчелы и выйти уже не в столь гневном положении.
