Живу я в старой девятиэтажке, в спальном районе, где дома ещё с восьмидесятых стоят, стены облезлые, лифт воет, как раненый зверь. Мне 29, пашу в шмоточном ларьке, домой приползаю к девяти, падаю на диван с телефоном и отрубаюсь. Соседи у нас — сборище то ещё: на первом дядя Коля, вдовец, вечно с фикусами своими чахлыми возится, на втором Светка, мамаша с тремя мелкими, что орут, как сирены, на четвёртом Пашка, пацан лет двадцати пяти, вечно в наушниках и с коробками от Ozon шарится. А вот старуха с третьего, баба Нина, — это вообще кадр отдельный. Никто не знает, сколько ей лет, поговаривают, она тут с первого кирпича торчит, из квартиры почти не вылезает. Вижу её вечно в окне — пялится на улицу, глаза впалые, будто ждёт, пока конец света припрётся.
Всё закрутилось месяц назад. Ночью, стою на кухне, жарю яичницу, и тут шепот — тихий, гадский, прямо из стены. Думаю, Светка опять своих спиногрызов не уложила, но время-то после полуночи, поздно для их воплей. Прижала ухо к стене — голос хриплый, старческий, бормочет: «Он идёт, он идёт». Мурашки по спине, как тараканы, побежали, но я себе: «Перетрудилась, дура, спать иди». Утром в чате соседей в Ватсапе пишу Светке: «Ты ночью шушукалась?» Она: «Да ты чё, мои давно в отрубе были». А Пашка в сторис вывалил: «Слышал ночью какую-то хрень в коридоре, голоса, что ли».
Через пару дней шепот опять вылез, уже наглее. Сижу в зале, сериал гоняю, и тут: «Не оглядывайся». Обернулась, как дура, — никого, только телек мигает, как припадочный. Вырубила всё к чертям, под одеяло залезла, но глаз не сомкнула. Утром спускаюсь, а на лестнице баба Нина торчит — в платье чёрном, рваном, руки скрестила, как покойница. Глянула на меня, что-то пробубнила, вроде «Он знает». Хвать телефон, думаю, сниму для TikTok, поржу, но на видео она мутная, как призрак с похмелья — камера её не берёт. Пашке в лифте рассказала, а он, офигевший: «У меня тоже было — ночью у двери скребли, открыл — пусто, как в могиле».
К выходным подъезд загудел, как базар. Светка в чате орёт: на площадке третьего лужа чёрная, как мазут, но воняет тухлятиной. Дядя Коля сходил, понюхал: «Будто что-то мокрое от её двери до лестницы волокли». Пашка в Инсту видос закинул: он с корешами на площадку с фонариком сунулись, ржали, как идиоты, но как дверь бабы Нины осветили — бам, хлопок, будто шкаф рухнул, и все рванули вниз. Видео обрубилось, в коментах: «Старуха мутит, сто пудов». Я решила башкой не трясти, но ночью шепот опять попёр, теперь с потолка: «Он тебя ищет».
Достало. Пошла к бабе Нине, стучу, коленки дрожат, дверь открыла — вонь, как из канализации с тухлым мясом. Стоит, сгорбленная, волосы седые в рожу лезут, шипит: «Зря ты сюда припёрлась». Хотела выспросить, что за хрень, но она дверь перед носом захлопнула, чуть пальцы не пришибла. Ночью шепот в ор перешёл: «Беги!» Вскочила, а в окне тень — длинная, тощая, пальцы, как грабли, по стеклу скребут. Рванула в зал, всё заперла, свет до утра жгла, как псих.
Утром чат взорвался: Пашка — царапины на двери, Светка — мелкие её «дядьку длинного» в коридоре видели, дядя Коля — шаги на крышу слышал ночью. Побежала в мусарню, а там: «Пить меньше надо, девочка». Баба Нина с тех пор на улицу не вылезает, но каждую ночь в окне торчит, на мой этаж пялится, как на добычу. Шепот этот долбаный не затыкается, теперь шаги в коридоре — шаркают, будто ноги волочат. Вчера в чате фотку кинули: дверь её нараспашку, а внутри — тьма, хоть глаз выколи. Не знаю, что делать, а ночью шепот пробубнил: «Он уже здесь». Сплю теперь с ножом, но толку-то?