Мне было семь, когда мы переехали в дом бабушки Ани после её смерти. Дом — старый, деревянный, с высокими окнами и верандой, увитой плющом. Мама говорила, что здесь пахнет детством, но я чувствовал только сырость и пыль. А ещё — смутный холод в коридоре, будто кто-то давно не закрыл окно.
Первую неделю всё было обычно. Я играл в саду, собирал жёлуди, а вечерами слушал, как скрипят половицы. Но однажды ночью я проснулся от звука. Не скрипа и не ветра — будто кто-то осторожно, кончиком ногтя, провёл по двери моей комнаты. Я замер. За дверью стояла тишина, только сердце колотилось в ушах. Потом снова — царап, царап, царап. Три удара. И всё стихло.
Утром я не решился рассказать маме. Она бы сказала, что это ветки бьются в ставни. Но я знал: ветра не было. И дверь была закрыта изнутри.
На третий день я заметил странность. На втором этаже, за тёмным углом, обнаружилась дверь, которую раньше не было. Зелёная, облупившаяся, с медной ручкой в форме львиной головы. Я потянул за неё — дверь не поддалась. Но когда я вернулся сюда вечером, ручка была тёплой, будто её только что держали.
— Не ходи туда, — сказала мама, когда я спросил о двери. — Бабушка запирала её на ключ, ещё до твоего рождения.
— Почему?
— Там… ничего нет. Просто старая кладовка.
Но я видел, как она отводит взгляд.
Ночью я снова услышал царапанье. Теперь оно доносилось не из коридора, а оттуда — за зелёной дверью. Тихое, ритмичное, будто кто-то водил ногтем по стеклу. Я прижался ухом к двери. Там пахло мятой и старым железом, и ещё чем-то сладковатым, вроде гнилых яблок.
Утром дверь исчезла. На её месте — глухая стена с обоями в цветочек, будто её никогда не было. Мама сказала, что я сплю без задних ног, но я знал: это неправда.
Потом начались сны. Не страшные, а странные. Мне снилось, что я иду по коридору, который растягивается, как жевательная резинка. В конце всегда горит лампа с зелёным абажуром, а под ней — дверь. Я тяну ручку, и комната за ней полна света, но что внутри — не разглядеть. Просыпался я с ощущением, что меня ждут.
Однажды я нашёл ключ. В коробке с бабушкиными вещами, под стопкой пожелтевших писем. Ключ был медный, с бородкой в форме львиной морды. Он идеально подошёл к замочной скважине зелёной двери.
— Нет! — закричала мама, когда я повернул ключ. Она схватила меня за плечо, но дверь уже открылась.
За ней оказалась… другая комната. Такая же, как моя, но зеркальная. Моя кровать, мой стол, мои игрушки — только всё наоборот. И пахло мятой. На стене висело зеркало в золочёной раме. В нём отражалась я — но не я. Тот, другой мальчик, в такой же пижаме, но с чужими глазами. Он улыбался.
Мама захлопнула дверь и больше не разговаривала со мной два дня. Потом сказала:
— Это не для тебя. Никогда не открывай её.
Но я слышал, как она плачет ночью. И однажды подслушал разговор с отцом:
— …не надо было привозить его сюда. Она же предупреждала…
— У нас не было выбора, — ответил он. — Их дом — наш дом.
Теперь зелёная дверь появляется каждую ночь. Иногда в коридоре, иногда в ванной или кладовке. Она везде и нигде. Я больше не ищу ключ. Я знаю: если открыть её в третий раз, «он» придёт не в комнату — в меня.
А ещё я знаю, что бабушка Аня не умерла. Она исчезла в день, когда зелёная дверь впервые появилась в её спальне. Её так и не нашли.
Сейчас я пишу это в своей комнате. За окном — ветер и шелест плюща. А в углу, за шторой, едва заметно блестит медная ручка.
Пора спать.