Я ненавижу своего отца. Ненавижу. Эту мою тайну знают только двое - муж и тетка, моя единственная кровная родственница.
Андрей (так зовут супруга) меня понимает. Когда прошлое вдруг снова всплывает ночными кошмарами или тягостными воспоминаниями, мне, чтобы прийти в себя, обычно надо выговориться. Даже не выговориться, а выплакаться. Андрюша мужественно подставляет «жилетку» под мои слезы, а потом подолгу гладит по голове, как маленькую девочку, и приговаривает:
— Бедная ты моя, бедная... Забудь все, выбрось из головы. Было, и прошло... Спи, маленькая...
Тетке, маминой сестре, я пожаловалась один-единственный раз (мне было тогда лет пятнадцать, кажется), но она, вместо того чтобы посочувствовать, стала стыдить.
— И как у тебя язык поворачивается такое говорить! Твой отец - святой человек! Непьющий, зарабатывает дай бог каждому... Другой бы после смерти жены женился, а он тебе мачеху не привел, сам воспитывает. Обеспечивает всем необходимым! А ты просто дрянь неблагодарная...
— Тетя Ира, не могу так больше, - всхлипывала я. - Живу, как в тюрьме!
— Подумаешь, на гулянку не отпускает! И правильно делает - уроки учить надо, а не по улицам бегать! Вот ты мне скажи, тебя отец хоть раз ударил? То-то и оно. Нас с твоей мамкой, Царствие ей Небесное, батя драл как сидоровых коз, и ничего, нормальными людьми выросли.
Отец действительно ни разу не тронул меня пальцем - его издевательства были гораздо изощреннее банальных побоев.
Мама умерла, когда мне было пять лет. У нас в доме не сохранилось ни одной ее фотографии, но я все равно хорошо помню ее лицо - очень красивое и невыразимо грустное. Я младшая в семье - сестра Инна была на тринадцать лет старше.
Мое раннее детство не было слишком счастливым, но пока были живы мама и Инна, все было не так уж плохо. А потом случилась трагедия: в один день я потеряла двух самых близких, : самых любимых людей. Их унесла не страшная болезнь, не несчастный случай - обе покончили собой. Сначала Инна, за ней - мама.
В то утро я проснулась от громкой перебранки. Отец при всей своей жесткости и вечной угрюмости редко повышал голос. Ему достаточно было негромко сказать, чтобы домочадцы немедленно выполнили все, что он хотел. Я не ходила в садик и никогда не играла с детьми во дворе, поэтому не знала, что существуют семьи, где все бывает иначе.
У нас отцовское слово было абсолютным законом для всех, и горе тому, кто его пытался нарушить.
Инна, видимо, нарушила, и ее преступление было таким тяжким, что отец не просто повысил голос, а кричал. И все время повторял два слова: «шл...а» и «аборт». Я не понимала, что они означают, но очень хорошо все запомнила.
Сестра молчала, зато в гневное рыканье отца периодически вплетался робкий и виноватый мамин голос.
— Денис, прошу тебя, не надо, пожалуйста...
— Молчи! Это ты виновата в том, что случилось! Говорил, нужно держать девчонок в ежовых рукавицах, а ты... Шлюха, чего здесь расселась?
— А куда мне идти? - наконец услышала я глухой голос сестры.
— Если сделаешь аборт, можешь после вернуться. Но денег на него не дам, так и знай. Сама пузо нагуляла, сама и думай!
— Папа, прости! - зашлась Инна в рыданиях. - Прости! Врач сказал, что уже поздно! Я не знала! Я не хотела!!!
— В таком случае, чтобы духу твоего здесь не было! Убирайся!
— Куда мне идти? - повторила сестренка.
— А куда хочешь, туда и убирайся. К своему хахалю. На улицу. На вокзал. В бордель (еще одно незнакомое слово). Хоть с балкона прыгай, но чтобы я тебя в своем доме больше не видел! Поняла?!
Я, напуганная громкой семейной ссорой, тихонько выскользнула из своей комнаты и заглянула на кухню.
Тут же меня обжег свирепый взгляд отца:
— А тебе что здесь надо? Выйдешь, когда мать позовет. Инка! Я долго ждать буду, или мне тебя, как паршивую кошку, за шкирку из дому выкидывать?
Сестра, глотая слезы, побрела в свою комнату, я тоже собиралась улизнуть из кухни, подальше от отцовского гнева. Но он уже забыл обо мне: вперил тяжелый как свинец взгляд в маму:
— А ты, корова, чего расселась? Кормить меня завтраком собираешься или прикажешь голодным на работу идти?
И тут под окнами вдруг раздался странный звук: будто что-то тяжелое упало. Мама, стоявшая с опущенной головой у плиты, вздрогнула и медленно пошла к балкону. Рванула на себя дверь, вышла, переклонилась через перила и закричала.
Этот звериный полукрик полувой до сих пор стоит у меня в ушах.
— Марш в свою комнату! - рявкнул на меня отец.
Я, еще не понимая, что случилось, но перепуганная до полуобморочного состояния, юркнула к себе, нырнула в кровать и укрылась одеялом с головой. Дальше были только звуки: вой сирены на улице, громкие крики людей во дворе, несколько раз хлопнула входная дверь. Потом наступило временное затишье, но я все равно не посмела покинуть своего убежища. Ведь папа ясно сказал: выйдешь, когда позовет мама, а она все не звала и не звала, словно совсем забыла обо мне.
Спустя некоторое время послышалось журчание воды в ванной, очень громкий удар, какие-то непонятные звуки, снова тишина, но не такая долгая, как в первый раз, затем квартира наполнилась людьми - я слышала их тяжелые шаги за стеной и незнакомые голоса.
Не знаю, сколько пролежала под одеялом, наверное, очень долго, потому что от голода стал болеть желудок. А еще ужасно хотелось в туалет.
Я терпела, сколько могла, а когда терпеть стало невозможно, решилась нарушить отцовский запрет. Осторожно выглянула в коридор - там было пусто: очевидно, и отец, и мама, и Инна, и чужие люди (их присутствие в квартире не просто угадывалось, а вопило о себе) находились в гостиной. На цыпочках прокралась к туалету (у нас был совмещенный санузел), открыла дверь и... застыла, не в силах переступить порог. Теплая струйка потекла по ноге. Я уписалась, но даже не заметила этого: как завороженная смотрела на ванну, доверху наполненную жуткой красной жидкостью - в ней лежала мама ...
Маму и сестру хоронили в один день и в одной могиле. Помню, как тетя Ира в темном платье и черной траурной косынке, но с сухими глазами, держа меня за руку, робко обратилась к отцу:
— Денис, не надо бы Киру на кладбище везти... Мала она для таких мероприятий. Давай с кем-нибудь из соседей договорюсь, чтобы у них пока посидела...
— Кира поедет! - отрезал тот. - Мала, не мала, а должна проститься...
Только когда я немного подросла, поняла, что он взял меня на кладбище вовсе не для того, чтобы я проводила маму и Инну, а совсем с другой целью.
До того как могильщики приколотили гвоздями крышки, отец подвел меня вплотную к гробам и велел: «Смотри».
Мне страшно было смотреть, но ослушаться не посмела. Лицо сестры было почему-то накрыто светлым шелковым платком, зато мамино было таким же грустным и красивым, как в жизни, только очень-очень бледным.
— Хорошенько смотри. И запоминай...
Эта экзекуция продолжалась до тех пор, пока у меня не начались позывы к рвоте, и отец жестом попросил тетю Иру отвести меня от могилы.
После похорон все, кто был на кладбище, поехали в кафе на поминки. Отец выпил стопку водки: «Пусть земля им будет пухом», затем, поднявшись, извинился перед присутствующими:
— Помяните и за меня Лару и Инну, а я должен отвести домой дочку. Сами понимаете, ребенок перенервничал, для детской психики похороны матери - это такой стресс... Еще раз извините. Когда, крепко держа за руку, он вел меня к выходу, какая-то женщина произнесла трагическим шепотом: «Святой человек! Такой прекрасный семьянин, такой заботливый отец... Ну почему судьба так безжалостна к лучшим из лучших?.» Вернувшись домой, отец сел на диван, а мне велел стать перед ним.
— Ты знаешь, что бывает с людьми, когда они умирают? - спросил, сверля меня немигающим взглядом.
— Они попадают на небо...
— Не знаю, кто тебе сказал эту чушь, только раз и навсегда выбрось ее из головы. Нет никакого загробного мира, ни ада нет, ни тем более рая. Всех мертвецов просто закапывают в землю, и там их едят черви. Твою мать и сестру тоже черви сожрут. А знаешь, почему с ними так случилось? Потому что одна была шл....й, а другая - глупой гусыней.
Ты у меня не будешь ни шл...й, ни гусыней. Я воспитаю тебя умной, послушной и порядочной. Все поняла?
— Да... - заикаясь от страха, соврала я.
— А раз поняла, марш спать. И не забудь почистить зубы.
Воспитательный процесс отец начал с того, что на следующее утро собрал все мои книжки со сказками и игрушки в большой целлофановый мешок и вынес его в мусорный бак. Счел нужным пояснить мне свой поступок.
— Вся эта дребедень размягчает ребенку мозги и делает его слабаком и хлюпиком. Про куклы забудь, а читать будешь. Много. Но только те книги, что я велю.
В детский садик отец меня не отдал - уходя на работу, давал задание: например, написать в тетрадке страницу «а» и подчеркнуть эту букву во всей газете. Именно так я освоила алфавит.
За малейшую провинность отец меня наказывал: насыпал горох в угол и заставлял подолгу стоять на нем на коленях. Однажды (я тогда уже ходила в первый класс) пришла из школы на пятнадцать минут позже - засмотрелась, как девочки во дворе играют в резиночку.
За этот проступок он поставил меня вместо гороха на соль - кожа на коленях заживала целую неделю.
В старших классах стало еще хуже: я никогда не гуляла с подружками, ни разу не ходила в кино. Отец регулярно делал классной руководительнице дорогие подарки, а та его предупреждала, когда намечалось какое-то внеклассное мероприятие - культпоход в театр, экскурсия или школьный вечер, посвященный какому-нибудь празднику... Чаще всего отец говорил: «Без этого моя Кира обойдется», а классная с придыханием спешила угодливо заверить: «Конечно-конечно, не волнуйтесь, я ее сразу же после уроков отправлю домой...»
Однажды во время летних каникул я сбежала из дому. Зайцем на электричках доехала до Москвы, две недели жила на вокзале.
Отец разыскал меня и на месяц посадил под домашний арест. Запер в комнате, даже в туалет не выпускал - поставил для этих целей оцинкованное ведро, а еду подавал через вырезанное в двери отверстие.
Я знала, что просить о снисхождении бесполезно, и терпеливо сносила заточение.
Так родитель день за днем, год за годом претворял в жизнь свою задачу: воспитать меня умной, послушной и порядочной.
Не знаю уж, как с умом и порядочностью, - это не мне судить, а вот с моим послушанием он явно недоработал. До поры до времени перечить ему открыто я не решалась, но ненависть в душе росла с каждым днем, Я знала, что рано или поздно плотину моего терпения прорвет, и тогда решусь на открытый бунт.
И вот наступил день, когда мне исполнилось восемнадцать. Я вышла к завтраку, но за стол не села:
— Я ухожу, - сказала твердо и, наверное, впервые в жизни выдержала отцовский взгляд, не отвела глаз. - Сюда больше не вернусь. И учти: вздумаешь меня искать и пытаться вернуть, пойду в редакцию газеты и и расскажу о своей жизни. Кстати, хочу напомнить, что доведение до самоубийства - уголовное преступление, и срок давности за него еще не истек!
Я могла бы рассказать, как невыносимо тяжело мне было выжить: одной, без денег, специальности, поддержки близких людей и крыши над головой. Как трудно было адаптироваться в равнодушном, а порой и откровенно враждебном мире. Но жестокость этого мира не шла ни в какое сравнение с иезуитской жестокостью отца: я стала свободной, а значит, появился шанс стать счастливой...
Четыре года назад судьба послала мне Андрея - самого лучшего, самого умного, заботливого и нежного мужчину на свете.
Теперь у меня все хорошо: семья, интересная работа. Правда, работать осталось всего ничего: через месяц ухожу в декретный отпуск. Врачи сказали, будет девочка. Родители мужа с нетерпением ожидают появления внучки и втайне от меня уже покупают малышке приданое. Они чудесные люди, я с радостью называю их папой и мамой. А они меня - дочкой. Не только называют, но и относятся, как к родной дочери. И еще искренне жалеют, потому что уверены: их невестка - круглая сирота...