Степан Иванович сидел в своей комнате у маленького столика, заставленного инструментами, клеем и кусочками сосны, выпиливая миниатюрный парусник для бутылки. Руки его двигались медленно, аккуратно, и тонкое лезвие ножа срезало древесину тонкими завитками, которые падали прямо на клеёнку, расстеленную поверх стола. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь слабым постукиванием часов на стене. Степан Иванович любил это дело: один, спокойно, никто не мешает. Такого уединения он ждал всегда, особенно сейчас, когда дом наполнился шумом, который не прекращался уже вторые сутки.
Из кухни доносился звон посуды, громкий женский смех, и запах жареных блинов уже проник даже сюда, в комнату. Там, на кухне, хозяйничали жена Екатерина, невестка Валентина и внуки. Они приехали неожиданно, шумно, привезя с собой полные сумки подарков, еды и городского беспокойства. Сын Сашка стоял в дверях кухни, разговаривая громко и весело, а дети носились по дому, как сорванцы, с визгом, от которого у Степана уже звенело в ушах.
Он тихо, себе под нос ворчал, едва слышно, почти шёпотом:
— Вот ведь, приехали… Только сядешь — покой поминай как звали. Хоть бери и в лес уходи от такого гвалта…
В этот момент дверь комнаты распахнулась, и двое внуков, Лёшка и Пашка, влетели внутрь, сбивая по пути стул. Парусник на столе опасно качнулся, и Степан едва успел подхватить его рукой:
— Осторожно, вы чего носитесь-то как угорелые? — сердито рявкнул он, строго сдвигая брови. — Сломаете чего, мало не покажется!
— Дед, мы только чуть-чуть! — засмеялся Пашка, подхватывая младшего брата и снова вылетая за дверь.
Степан устало вздохнул, поправил кораблик, снова осторожно взялся за нож и тихо пробурчал:
— Никого бы не видеть… самому с собой остаться хоть денёк…
В кухне снова послышался звонкий женский смех, грохот кастрюль и посуды, радостные голоса, и Степан уже всерьёз начал думать, не выйти ли ему на улицу, хоть на крыльце посидеть в тишине, когда внезапный громкий треск и звон разбившейся тарелки заставил его вздрогнуть и подпрыгнуть на месте.
От резкого движения хрупкий парусник хрустнул под пальцами, развалившись на две половины. Сердце ёкнуло от горечи и обиды. Степан, скрипнув стулом, резко поднялся, выдохнул сквозь зубы и быстрыми шагами направился в кухню.
— Да чтоб вас всех тут! — рявкнул он, появляясь в дверях. В кухне сразу воцарилась напряжённая тишина. Екатерина застыла с половником в руке, Валентина, присевшая собирать осколки тарелки, осторожно подняла голову. Внуки застыли с широко раскрытыми глазами у печи, перепачканные мукой, и только Сашка спокойно смотрел на отца, сдерживая раздражение.
— Что орёшь, батя? Тарелка разбилась, да новая есть, — попытался успокоить его сын.
— Тарелка у вас новая, а у меня теперь парусника нет! — почти крикнул Степан, сердито махнув рукой. — Приехали тут, перевернули всё с ног на голову. В своём городе можете хоть всю посуду перебить, а здесь попрошу потише быть! Совсем уважения никакого нет.
Екатерина с укором качнула головой, вздохнула тяжело, тихо сказала:
— Что ты, Стёпа, позоришься перед детьми-то… Ну что случилось такого, не нарочно же?
Но Степан уже вошёл в раж и остановиться не мог:
— Да лучше бы и вовсе не приезжали, коли тишину в доме не соблюдаете! Отдохнуть от вас хочу, а не вот это вот всё терпеть!
Сашка молча поднял осколок, положил на стол, внимательно посмотрел на отца и вдруг произнёс совсем другим, тихим и холодным голосом:
— Знаешь, отец, мы на пару дней всего приехали. Хотел позже сказать, но раз уж так вышло, скажу сейчас. Через неделю уезжаем за границу, Лёшке операцию будут делать. Порок сердца у него. И, видать, надолго уезжаем.
Он резко отвернулся, взял на руки младшего сына и вышел в зал. Валентина, поднявшись, молча бросила осколки в мусорное ведро, избегая смотреть Степану в глаза, и пошла следом. Екатерина, положив половник, отвернулась к окну, чтобы не показать слёзы. Тишина в доме стала звенящей и тяжёлой.
Уже через полчаса Сашка и Валентина, молча собрав сумки и быстро одев детей, вышли из дома, направляясь к своей машине. Степан стоял у окна, не решаясь выйти вслед. Только увидел, как сын коротко помахал рукой матери, мельком глянул в сторону окна, где стоял отец, и ничего не сказал. Машина тронулась, скрываясь за поворотом, и во дворе снова стало тихо.
— Доволен теперь? — тихо произнесла Екатерина, глядя на мужа глазами, полными слёз и горького упрёка. — Совсем один остался, как и хотел. Никто мешать не будет.
Она отвернулась, вытерев лицо краем фартука, и прошла мимо него, едва не задев плечом. Целую неделю после этого разговаривала с ним сквозь зубы, коротко, сухо, словно чужая стала.
Степан не мог найти себе места. И одиночество, о котором он мечтал, вдруг стало таким тяжёлым, таким невыносимым, что, казалось, лучше уж этот бесконечный шум и гвалт, лишь бы снова слышать голос внуков, смех невестки, даже звон разбитой посуды.
Но назад уже ничего не вернуть было. Оставалось лишь ходить по дому, смотреть в окна и всё чаще и чаще разговаривать сам с собой, словно стараясь заглушить пустоту, поселившуюся в душе.
************
Степан Иванович уже привычно и неторопливо собирал вещи в дорогу, проверяя каждый карман старого брезентового рюкзака. Под ладонью приятно шуршал мешочек с махоркой, от которой пахло терпко и знакомо, чуть влажно. Он молча осмотрел карабин, провёл большим пальцем по гладкому, потемневшему от масла прикладу, и, удовлетворённо кивнув самому себе, повесил оружие на плечо. Ловко, без лишних движений, проверил ножны на поясе, убедился, что топор плотно сидит на рукояти, и двинулся к двери.
— Ты гляди, Стёп, патроны не забудь, как в прошлый раз-то, — тихо и спокойно напомнила жена, Екатерина, не поднимая глаз от вязания.
— Помню, Катя, — откликнулся он негромко, задержавшись на пороге. Голос её, тихий и ровный, всегда звучал с той особой интонацией, которая уже двадцать лет помогала ему вернуться домой. Степан ещё раз оглядел тёмные стены старой отцовской избы, прошёл взглядом по полке с потрёпанными книгами, задержался на блестящей жестяной кружке, оставленной на столе после завтрака, и вышел.
На дворе его встретил резкий утренний воздух. Степан глубоко вдохнул морозную свежесть, поправил ушанку, чуть сильнее притянув к ушам меховые клапаны, и двинулся по дороге к лесу. Деревня молчала, утопая в утреннем тумане, и только дымок над трубой соседа Петра Игнатьевича свидетельствовал о том, что старик уже топит печь и собирается на улицу.
— Стёпа! Опять за зверем? — Пётр Игнатьевич вышел на крыльцо, кутаясь в овчинный тулуп и широко улыбаясь сквозь спутанную седую бороду. В уголке его губ дымилась неизменная самокрутка.
— Проверю капканы, пока не замело окончательно, — ответил Степан коротко и кивнул в сторону тайги. — Пора уже.
— Ну ты осторожней там. Медведь нынче не спит, ходит шатуном. Я следы видел на ручье. Смотри, как бы не пришлось бегом обратно возвращаться, — хохотнул старик, выпустив клуб дыма.
Степан, чуть усмехнувшись, махнул рукой и, поправив ремень карабина на плече, вошёл под тёмную, нависающую стену леса. Уже через несколько шагов он остановился, с досадой хлопнув ладонью по бедру: патроны, которые вечером положил на полку у двери, так и остались там лежать, забытые. Ворча себе под нос и чертыхаясь на свою рассеянность, Степан резко развернулся и быстро зашагал обратно к дому.
Вернувшись, он уже протянул было руку к калитке, но тут же резко остановился. В груди неожиданно ёкнуло, дыхание оборвалось на середине вдоха, и он стремительно шагнул в сторону, спрятавшись за старый сарай. На крыльце стоял он сам. Точно такой же, до мельчайших деталей. Та же ушанка, тот же потёртый ватник, даже сапоги те же, с заляпанной глиной подошвой. Он видел, как самозванец спокойно поправил ремень карабина, как равнодушно посмотрел в небо, чуть прищурившись от солнца, и, легко оттолкнувшись от ступеньки, шагнул к лесу.
Степан не дышал, прижавшись к стене сарая, пока сердце отчаянно билось в груди. «Что за чертовщина...» — едва шевеля губами, прошептал он, чувствуя, как ладони покрываются потом даже в ледяном воздухе. Когда фигура двойника скрылась за деревьями, Степан с трудом вернулся к дыханию. В голове застучали тревожные мысли. Он осторожно выглянул из-за угла и увидел, что Екатерина спокойно стоит в дверях, провожая того, другого, такого же, как он сам, словно не замечая ничего странного.
Всё было так обыденно и просто, что казалось абсурдным и невозможным.
— Что ж ты, Стёпа, замер там? Патроны-то взял? — окликнула вдруг Екатерина в сторону леса, уверенная, что муж ещё слышит её.
Степан молчал, не двигаясь, пока его не начало знобить. «Она не замечает…» — пронеслось у него в голове, а потом мелькнула другая, пугающая мысль: «Или замечает?..»
Он решил не выдавать себя и ждать. Стараясь не шуметь, Степан обогнул двор с другой стороны, забрался на поленницу, откуда было удобно смотреть в окно. Екатерина спокойно вернулась к вязанию. Он видел её привычное, сосредоточенное лицо, без намёка на тревогу. «Будто и правда ничего не случилось», — подумал Степан с холодной злостью и растущей тревогой.
«Кто же тогда я сейчас, если тот ушёл? И как мне теперь вернуться домой?» — вопросы метались в его голове, не давая покоя, пока он, всё так же осторожно, сжимая побелевшими пальцами край поленницы, наблюдал за спокойной фигурой жены, мирно вяжущей шерстяные носки, словно муж и в самом деле только, что вышел в лес на охоту.
***********
Степан быстро спрыгнул с поленницы, ноги утонули в рыхлом снегу почти до середины голенища сапог. Несмотря на мороз, валенки он почти никогда не надевал в короткие походы по округе: снег еще рыхлый, не слежался, глубоких сугробов почти нет, зато в кирзовых легче двигаться — удобнее, ноги не преют, да и привычнее они были ему, как старая одежда, которую рука сама выбирает по утрам с закрытыми глазами.
Он решительно подошёл к дверям избы, шагнул внутрь и, стараясь выглядеть спокойным, протянул руку к знакомой полке. Пальцы шарили по сухой, шероховатой поверхности, ощупывая пустоту там, где ещё недавно лежала коробочка с патронами. Сердце его вновь неприятно заныло, и он резко обернулся к жене:
— Катя, кто это был-то сейчас?
Екатерина, чуть прищурившись, подняла глаза от вязания, медленно отложила спицы в сторону и вздохнула с тем особым выражением усталого терпения, с каким обычно жёны говорят с мужьями, придумавшими себе лишние заботы:
— Ты сдурел, Стёп? Какой ещё второй-то? Ты это бросай уже ерундой маяться. Не занят, так вон коровник пойди переколоти доски, весна скоро, теплынь пойдёт — опять покосится всё, уже держится кое-как!
Она покачала головой, вновь взялась за вязание и тихо, едва слышно добавила:
— Нашёл тоже время чудить. Стареешь, Стёпа, ей-богу…
Степан молча глядел на жену, чувствуя, как в груди нарастает раздражение. С губ сорвалось тяжёлое дыхание, и он, не отвечая, вышел обратно на крыльцо. «Не мерещится же мне это…» — он резко выдохнул, сплюнул в снег, поправил на плече карабин и внимательно посмотрел в сторону тайги.
«Патроны-то не мерещатся, нет их…на полке» — он шагнул в сторону леса и увидел чёткие, свежие отпечатки сапог — таких же, как на его ногах. Кирза, знакомые рубцы от трещин на подошвах. Чему тут удивляться? Если уж появился двойник, занать и обувь такая же, всё логично. Логично… Степан усмехнулся горько, усмехнулся собственной беспомощности перед этой логикой.
Он ускорил шаг, сапоги чуть проскальзывали на ледяной корке, спрятанной под тонким слоем рыхлого снега, дыхание стало тяжелее, а сердце билось уже не от ходьбы, а от ощущения чужого присутствия, от понимания, что впереди — нечто неведомое, непонятное, возможно, опасное. Но отступать Степан не собирался. Всю жизнь он прожил в тайге, там, где отступают лишь те, кто не собирается жить дальше.
Через двадцать минут он уже видел впереди знакомую фигуру, присевшую на корточки возле его собственного капкана на зайца. Двойник что-то неторопливо проверял, поправляя пружину, словно это был самый обычный день, самая обычная работа. Степан осторожно снял с плеча карабин, сжал деревянное цевьё оружия, чувствуя под пальцами гладкое дерево, и шаг за шагом, тихо, словно охотясь на осторожного зверя, приблизился к незнакомцу. Сердце стучало в груди гулко, неприятно, но руки не дрожали, словно тело понимало, что сейчас важнее разума оставаться спокойным.
Он ткнул стволом в затылок сидящего, негромко, но жёстко произнеся сквозь стиснутые зубы:
— Ну-ка, повернись.
Фигура на корточках медленно замерла. Степан видел, как напряглись плечи под старым ватником, словно человек впереди пытался понять — обернуться ему или сделать ещё что-то. Потом незнакомец неспешно поднял руки вверх, демонстрируя ладони, и так же неторопливо повернул голову, чуть наклонив её набок.
Лицо было абсолютно его, и даже выражение глаз, усталое и чуть удивлённое, принадлежало ему самому.
— Ты чего это, Стёп? — голос тоже был его, до мелочи знакомый и от того ещё более пугающий своей будничностью и простотой. — Ружьё-то опусти. Чего вдруг шутить-то надумал?
Степан молчал несколько секунд, едва собирая в голове мысли. Потом чуть грубее толкнул стволом карабина двойника в плечо:
— Кто такой, я спрашиваю? И как ты тут оказался?
— Вот чудишь, ей-богу… — двойник осторожно встал на ноги, отряхнул руки, не спуская со Степана спокойных, безразличных глаз. — Сам же меня сюда послал, капканы проверить, пока за патронами бегал.
Степан замер, почувствовав холодок между лопаток, и шумно выдохнул, чувствуя себя нелепо и глупо.
— Ты это брось меня путать. Ты кто такой? — уже не так уверенно, как прежде, произнёс он.
— А кто ж ещё? — спокойно ответил двойник и вдруг мягко улыбнулся. — Ты и есть, Степан Иванович. Вот только ты сам, похоже, себя узнать уже не можешь. Стареешь, наверное…
Степан почувствовал, как подкашиваются ноги, и опустил оружие. Глаза двойника смотрели на него с пониманием и почти с жалостью, от чего становилось ещё хуже. И в голове охотника снова мелькнула мысль, тяжёлая и неприятная, как сырая хвоя под снегом: «Может, и правда — старею, а?.. Может, это всё старость, маразм какой-то лесной?»
И Степан, стиснув зубы и хмурясь, продолжал стоять напротив самого себя, уже не зная, кто тут настоящий, а кто — лишь тень его разума.
***************
— Ты не переживай, мой друг, — спокойно сказал двойник, глядя Степану прямо в глаза. — Знаешь, тебе бы самому с собой и правда поменьше говорить, хотя, может, уже поздно… Я тут подумал кое-что.
— Подумал? — с тревогой переспросил Степан, чувствуя, как в груди растёт липкий холодок. — Ты ещё и думаешь за меня?
— Ну да, — слегка усмехнулся двойник и пожал плечами так обыденно, словно речь шла о простой бытовой мелочи. — Чего ты удивляешься-то? Я теперь вообще за тебя всё делать буду. Ты лучше послушай, что надумал. Вот ты нас всё в старики записываешь, а нам с тобой всего-то сорок восемь годков, разве ж старики мы? В самый раз всё наверстать, что упустил ты раньше.
— Это как это «наверстать»? — с подозрением протянул Степан.
— Ну, как… — хмыкнул двойник с лукавой улыбкой, чуть прищурившись. — Ты вот сколько раз уже подбивался к продавщице из хлебного, только всё никак решиться не мог. А я-то видел, как она на тебя смотрит. Так что, Стёпа, помогу я тебе это дело до конца довести. А потом и вовсе разведёмся мы, найдём тебе жену молодую, чего уж тут мелочиться-то?
Степан, не веря собственным ушам, резко замотал головой:
— Ты это брось, друг сердечный, исчезни-ка лучше отсюда со своими речами гнилыми! Мне они ни к чему. Я человек совестливый, мне про эти пошлые дела и думать-то тошно.
— Э-э-э, нет, Стёпа, себя-то не обманешь, — протянул двойник уже мягче, почти с сочувствием в голосе. — Я ведь твоя часть, никуда не денусь теперь. С тобой я до самого конца.
Степан едва успел раскрыть рот, чтобы возразить, но вдруг понял, что стоит один посреди лесной поляны, рядом с тем самым зайчим капканом, а вокруг никого — только неподвижная тишина, холодная и прозрачная, разливается между деревьев, медленно накрывая его с головы до ног. Он осмотрелся внимательно: тайга стояла глухая, спокойная, умиротворённая. Высокие ели, мрачные и торжественные, молча наблюдали за ним с высоты своих потемневших от морозов крон. Редкие солнечные лучи пробивались сквозь густые ветви и лежали на снегу жёлтыми пятнами, отчего казалось, будто кто-то бросил горсть янтаря в эти белоснежные сугробы. Пахло терпкой хвоей, сыростью и морозной свежестью, которой можно было надышаться вволю, чтобы забыть любые страхи.
Степан медленно опустился на корточки, потрогал пальцами холодный металл капкана, всё ещё ощущая лёгкую дрожь в руках. Показалось? Но ведь патроны-то исчезли… Или, может, не брал их вовсе сегодня? Старость, правда, подошла незаметно, и память уже играет злые шутки. Он покачал головой, будто сбрасывая с себя наваждение, тихо пробормотал:
— Совсем с ума схожу…
Мысль эта была неприятной и чуждой, но принять её как правду казалось ещё страшнее. Он снова поднял глаза к вершинам деревьев, прислушался к тишине. Не слышно было ничего, кроме далёкого постукивания дятла и редкого треска деревьев, что-то тихо шепчущих друг другу на морозе. Тайга смотрела на него привычно и безразлично, как смотрела уже много лет, и в этой её холодной красоте он на мгновение ощутил утешение и даже покой.
— Нет, чудится просто, — убедительно сказал он самому себе, вставая на ноги. — Сегодня спать лягу пораньше, чайку с мелиссой заварю, Катерина всегда говорит, помогает.
Он поправил ремень карабина, выдохнул, отпустив наконец тревожные мысли, и двинулся назад, к деревне, думая уже совсем о простом: о коровнике, который и правда нужно было починить, о дровах, которых явно не хватит до конца зимы, о соседях, что опять скажут: «Стёпа, стареешь, хозяйство-то запустил совсем».
У самой деревни он встретил Петра Игнатьевича, вышедшего за водой с ведром. Старик улыбнулся, выпустил облако дыма из самокрутки и дружелюбно кивнул ему:
— Ну что, Стёпа, быстро ты вернулся. Зверь не пошёл сегодня?
— Не пошёл, — уклончиво ответил Степан, избегая смотреть в глаза соседу.
— А я что говорил? Погода нынче странная, — старик потёр подбородок рукой в тёплой варежке и внимательно посмотрел на него: — Ты вон что-то бледноват, как здоровье-то?
— Нормально здоровье, Пётр Игнатьич, — тихо ответил Степан, пытаясь улыбнуться. — Так, устал чуток.
— Ну устал, это ладно, дело житейское, — кивнул старик понимающе, прихлёбывая самокрутку. — Ты чайку горячего выпей, помогает оно. Екатерина Семёновна у тебя знающая, подлечит.
— Вот это верно, — уже искренне согласился Степан и, попрощавшись с соседом, пошёл дальше, думая о том, что дома и правда станет легче. В тепле, под мягким голосом жены, он наверняка забудет это странное лесное наваждение. Так и будет, обязательно будет, иначе и быть не может.
*************
Спустя неделю:
Пробуждение было резким, будто кто-то швырнул его изнутри в собственное тело. Глаза распахнулись, и Степан сразу понял, что что-то не так. В комнате стоял резкий запах — едкий, металлический, с привкусом железа и чего-то тухлого. Он попытался подняться, но тут же замер — руки были все в крови. Липкая, потемневшая, уже почти засохшая — по рукавам рубашки, на ладонях, под ногтями. Сердце бухнуло в грудь так громко, что будто ударило в стены мастерской.
Он сидел на своём старом диване в углу комнаты, рядом на полу валялась опрокинутая бутылка клея, стружка, обломки маленькой мачты — всё, что было его миром, теперь выглядело, как сцена из дурного сна. Степан перевёл взгляд на рабочий стол. Там, среди фанерных обрезков, лежал нож. Охотничий, из тех, что он точил. Лезвие было обильно забрызгано свежей кровью. Он медленно опустил глаза — на полу под столом скопилась лужа. А в щелях меж доскам вела дорожка — не следы, а настоящая тянущаяся полоса крови, уходящая вглубь дома, туда, к кухне.
Он поднялся на ноги, как будто тело его налилось свинцом, и пошёл, шатаясь, будто пьяный. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги не хотели нести туда, куда глаза велят. Он прошёл по узкому коридору, где висели фотографии семьи — ещё чёрно-белые, ещё с внуками, ещё с летом, ещё с жизнью.
На кухне было тихо. Даже слишком. А потом он увидел: Екатерина лежала на боку, возле стола, скрючившись, как будто пыталась отползти. Под ней — темнеющее пятно, огромное, впитавшееся в половики, в тряпку у печки, в сам воздух. Глаза её были открыты, пустые, глядевшие в стену. У зияла рваная рана.
Степан отшатнулся, схватился за косяк, сполз на пол. Он не закричал — не смог. Из горла вырывались лишь хрипы, рвущиеся наружу вместе с паникой. Он попытался вспомнить... хоть что-то... ночь? вечер? да он же просто лёг отдохнуть после ужина... но кровь... нож... его руки...
— Не может быть... — прохрипел он. — Да чтоб я... Катя...
Дверь в дом скрипнула. Медленно, спокойно. Кто-то вошёл. Степан поднял голову, сердце забилось, как у пойманного зверя.
На пороге стоял он сам. Его точная копия. Только взгляд чужой. Глубокий, с издёвкой, словно в нём поселилась холодная насмешка над всем человеческим. На губах — ухмылка, липкая, будто маска, прилипшая к лицу. Он отряхнул рукав ватника и заговорил, будто старый знакомый зашёл на чай:
— А-а-а... Ну привет. А я тут порядок навожу. Сам же хотел, чтоб никто не мешал. Ну я и подумал: а что ж, надо бы всех лишних убрать.
— Ты чего наделал, мразь... — выдохнул Степан, пытаясь подняться.
— А чего такого-то? — двойник сделал шаг ближе, не переставая ухмыляться. — Ты ж сам говорил… «Здохла бы уже старая» — цитирую, между прочим.
Степан покачал головой, как будто пытаясь вытряхнуть чужие слова из ушей:
— Когда я это говорил?.. Да ты с ума сошёл…
— Ой, да давненько. В позапрошлом году, помнишь, она тогда всё про капусту жаловалась, что не уродилась. А ты ей — «И ты, мол, как капуста, вся в гниль и хрен знает зачем живёшь». Помнишь? Нет? А я вот всё помню. Я ж тебя, Стёпушка, лучше всех знаю. Я — это ты, только честный. Не прячу, что думаю.
— Сдохни... — прошептал Степан, пошатываясь.
— Поздно, — хмыкнул двойник и, не спеша, зашёл на кухню. — Теперь я тут. До самого конца.
Он нагнулся к телу Екатерины, схватил её под мышки, и начал волочь, оставляя за собой кровавую дорожку. Двигался без усилия, будто таскал мешок картошки, привычно и равнодушно. Лицо у него оставалось спокойным, почти деловым. Он говорил, не глядя:
— Я её в мастерскую утащу. Там уютно. Там ты всегда один, никого не хочешь видеть. Вот и будет вам уютно вдвоём. Ты сам с собой, и она рядом молча. Как хотел.
Степан стоял, вцепившись пальцами в косяк, дрожал — не от холода, а от внутреннего ужаса, который прорывался в каждом слове двойника. Это был не просто страх смерти. Это был страх себя самого. Того, кто может вдруг проснуться — и понять, что всё уже сделал. Только не он, а вот этот, другой… Но ведь одно лицо, одни руки, одна память…
— Нет... — выдавил он. — Это не я... я бы не...
— Брось, Стёпа, — перебил двойник, таща тело всё ближе к мастерской. — Ты просто молчал всю жизнь. Вот я и сказал за тебя.
В коридоре послышался мягкий звук — шорох ткани по полу, как будто Екатерина ещё дышала. Но она не дышала.
**************
Прошло пару часов. Солнце уже опустилось за деревья, и в доме стало полумрачно, как в подвале. Степан сидел у стены, сжав виски руками, холодный пот катился по лбу, прилипал к коже. Он пытался думать, прикидывал, что можно сделать, кому рассказать, куда бежать, но в каждом варианте торчала одна и та же загогулина: кто поверит? Кто примет всерьёз бред о двойнике, которого никто, кроме него, не видел? Даже если позвонить — что сказать? "Убил жену не я, а я же, но другой..." Его бы сразу в психушку, без разговоров.
Дверь скрипнула.
Вновь. Медленно, протяжно, как крышка от гроба. Степан вздрогнул, поднял глаза.
На пороге стоял он. Точнее — тот. Двойник. За шиворот, как мешок с костями, тащил Петра Игнатьевича. Тот был ещё жив, хоть и с ножом в боку, весь покосившийся, бледный как мел, с кровью на ватнике и губах. Волочился по полу, поскальзываясь сапогами, цепляясь за косяки. Губы его шевелились:
— Стёпа... Степа-а... что за чёрт… ты чего…
— О, — с радостью протянул двойник, — гляди-ка, наш гость всё ещё болтает. Хотя, по мне — лучше бы сразу. Но ничего, я людей добрых не бросаю.
Он с силой пнул дверцу ногой, и она хлопнула о стену. Потянул старика на кухню, с глухим стуком усадил прямо на табурет у стола, где ещё недавно лежала Екатерина. Теперь на том месте только темнеющее пятно, заваленное брошенными тряпками.
Степан подошёл медленно, как во сне. Глядел на соседа и чувствовал — ужас ,он был у него в глазах. В этих глазах, полных просьбы, боли, недоумения. Как будто Петру никак не укладывалось в голове, что всё это происходит — на самом деле, не в дурном сне.
— Это не я, Игнатьич… — начал Степан хрипло, — ты же видишь, это… он.
— Ты с ума сошёл, Стёпка, — прохрипел старик, дрожащими пальцами упираясь в край стола. — Что ты городишь... ты в зеркало глянь, ты весь в крови, у тебя глаза... не свои...
Двойник фыркнул, подойдя ближе. Он всё ещё улыбался, как будто шутку рассказывал на вечеринке.
— Вот, вот… — кивнул он. — Началось. Опять. "Глаза не свои", "не я", "это другой". А кто в доме жил всю жизнь? Ты. Кто молчал, копил, жевал обиду? Ты. А теперь ты решил от ответственности отвертеться?
— Замолчи! — рявкнул Степан, голосом, которого в себе никогда раньше не слышал.
— Сумасшедший, — прошептал Игнатьич, — ты ж мою Лиду зимой спас, когда у неё печка загорелась… А теперь ты это?.. Да у тебя голова поехала, Стёпа...
— А-а, хватит! — резко бросил двойник, с досадой. — Больше слушать этого дряхлого не намерен.
Он шагнул вперёд. Плавно, будто режиссёр поставил. Из-за пазухи, как по команде, вынырнул тот же охотничий нож, весь в бурых пятнах. Пётр Игнатьевич даже не успел вскрикнуть — только тихо пискнул, как щенок, которому наступили на лапу.
Железо впилось в шею, под самой челюстью, и звук был — будто открыли консервную банку. Воздух заполнился густым запахом — кровь, горячая и резкая, брызнула на стол, на руку двойника, на стену. Сосед захрипел, задергался, начал падать, но двойник крепко придержал его за плечи, уставился Степану в глаза и спокойно произнёс:
— Смотри. Это — ты. Ты же всегда говорил: "Голова у Игнатьича как решето. Толку с него — ноль". Помнишь?
— Я не… — Степан зашатался, схватившись за стол. — Я в жизни…
— Ах да… в жизни бы не сделал, — поддакнул двойник и подмигнул. — Поэтому и я.
Пётр Игнатьевич больше не дёргался. Только в уголке рта скапливалась пена, с розовой кровью, а глаза стеклянно уставились в потолок. Двойник взял его за плечи и, не торопясь, поволок в мастерскую. След от тела тянулся по полу, как багровая полоса, размазываясь по трещинам в досках, по щелям, по коврику у входа.
Там, в мастерской, рядом с телом Екатерины, он аккуратно посадил соседа на низкую табуретку у стены. Ровно, будто на фото. Руки сложил на коленях. Голову чуть наклонил. И с деловитым видом отступил на шаг, любуясь результатом.
— Во, красота. Семья. Друзья. А главное — никто больше не орёт, не спорит, не мешает. Ты же хотел побыть один, правда?
Степан стоял в дверях, весь в поту, с прилипшей к груди рубахой, и чувствовал, как его самого начинают утаскивать в ту самую бездну, в которую этот другой уже упал — с весёлым хохотом и доброй ухмылкой.
Он вдруг понял: в этом доме уже не он — хозяин.
************
На кухне пахло кровью, дымом и чаем, остывшим в кружке, забытой с утра. За окном вечер: в мутных стёклах отражались сосны, качающиеся от ветра.
Степан сидел, уронив голову. В глазах — пустота. Перед ним, восседая в том же углу, где раньше Катерина резала капусту, устроился двойник. Он разглядывал остатки крови на рукаве, будто вспоминал, откуда они. Потом вздохнул и заговорил — спокойно, с ленцой:
— Знаешь, друг... не все созданы для семьи. Ты вот в двадцать пять женился. Детей родили. А знал же — не любишь. Так зачем?
Степан поднял на него потухший взгляд:
— Что ты несёшь... я любил.
Двойник покачал головой и щёлкнул языком, как учитель, отчитывающий ученика за шпаргалку:
— Ой, опять врёшь. Не любил. Соседку ты любил — Галину. А на этой... — он махнул рукой в сторону мёртвой Екатерины, лежащей за дверным проёмом. — Ты просто решил, что одному быть страшно. А как она тебе? Тихая, терпеливая. Но ты ж всё равно её ненавидел. Потому что знал: не твоё. И злоба копилась. Знаешь, сколько ты за всю жизнь сдерживал? А потом срывался.
Он нагнулся вперёд, почти ласково:
— Помнишь ту собаку? Или как ты на охоте по воробьям палил, а потом смеялся, будто пацан в подворотне? Или… ну ладно, не буду. Ты и сам всё понимаешь. По сути — садист ты был. Только тихий. Такой, знаешь, бытовой.
Степан дёрнулся, как от удара:
— Хватит, — глухо сказал он. — Заткнись уже...
— А чего заткнись-то? Когда ещё ты вот так — откровенно, правдиво — с человеком поговоришь? А? Люди ведь какие, знаешь… Снаружи — обычные. Одежда, улыбки, привычки, слова. А стоит им остаться с собой — просыпаются. Инстинкты, или… интересы, не очень здоровые. Ты думал, жена твоя святая была? Или сын твой ангелочек? Ага, щас. У всех в шкафу скелеты. Только не все признаются.
Он откинулся на спинку табурета, руки развёл в стороны, будто в церкви перед проповедью:
— А ты всё боялся жить не как все. Всё заставлял себя. Как папа, как сосед, как на работе велели. А чего в итоге? Ничего. Пустота. Смерть. Ложь. Всё время ложь. Даже себе.
Он замолчал, а потом, словно мимоходом, с видом человека, вспомнившего нечто важное, добавил:
— В общем, ты тут посиди, подумай. А я, пожалуй, к продавщице загляну. Всё хотел. Помнишь? Сам говорил: «Если б не её муж да детишки — давно бы клинья подбил». Я тебя ж знаю — ты думал, я забыл?
Он встал, поигрывая ножом в руке, как игрушкой.
— Ну... жди гостью.
Он двинулся к двери, шаги его были лёгкие, будто он уходил в магазин за хлебом.
Но Степан встал. Резко. Спина прямая. Глаза — как у зверя в западне. Он медленно подошёл к стене, к деревянной полке над плитой, где всегда лежало ружьё, снял его. Карабин, старый, тёсанный, но ухоженный. Он ловко, не дрожащими пальцами, поставил приклад на пол, дуло направил себе в подбородок. Выглядел он внезапно собранным, чужим даже самому себе.
— Слышишь ты... — голос был хриплым, но решительным, — монстр. А ну стой. Ещё шаг сделаешь — клянусь, закончится это всё.
Двойник замер. Обернулся, улыбка с лица не сошла, но глаза укололи — холодные, как лёд по сухожилиям:
— Кишка тонка, — сказал он.
Открыл дверь.
Выстрел прогремел, глухо, но отчётливо, как раскат грома в старом доме. Ружьё грохнулось на пол, откатившись в сторону. Мир чуть качнулся — и потух. Будто кто-то выключил свет во всей деревне сразу.
И осталась только тишина.
***********
Эпилог
Весна пришла быстро, почти без предупреждения. Снег потемнел, осел, и по всей деревне потянуло сыростью, прошлогодними листьями и чем-то нехорошим. Дом Степана Ивановича стоял молча, бездыханно. Ни дыма из трубы, ни скрипа калитки. Только следы возле крыльца — успели припорошиться, но видно: кто-то заходил, кто-то выходил.
Первой забила тревогу Мария Ивановна. Утром, собираясь за водой, заметила, что то неладное. На второй день постучала — ответа не было. Дверь была не заперта. В доме пахло.
Следствие шло быстро. Местный участковый только почесал затылок, пролистал блокнот и заключил: Семейная трагедия.
Сын не приехал. Прислал письмо тетке: "Мы уже в Германии. Лёше сделали первую операцию. Всё идёт по плану." Ни скорби, ни сожалений.
Деревенская продавщица, вскоре уехала к сестре в районный центр. Людям говорила — мол, в доме холодно стало, хотя печка у неё горела исправно.
Дом Степана стоит до сих пор. Заросший крапивой, с провалившейся крышей. Зимой ребятишки ещё пытались заглядывать в окна. Один пацан сказал, что видел, как в мастерской кто-то сидит и точит что-то на верстаке.
Соседи потихоньку забыли. Но каждую весну, когда сходит снег, в огороде у дома проступают следы. Старые, тяжёлые, как будто кто-то всё ещё выходит за порог.
А кораблики... всё так же лежат на клеёнке, в той самой мастерской, где никто не смеет трогать ни пылинки. Они будто ждут, когда кто-то вернётся и наконец поставит последний парус. Чтобы заткнуть горлышко бутылки и унести всё с собой.