Люди добрые, караул! Не могу расстаться с Цвейгом – околдовал, проклятый! Но этот опус – последний, честью клянусь.
Два рассказа я свел в один отзыв по причине, наверное, формальной: в обоих произведениях идет речь о трагической судьбе старых евреев, коммерсанта Соломонсона из «Заката…», материально обеспеченного, но глубоко несчастного, остро осознавшего на склоне лет свое одиночество (при наличии еще довольно свежей жены и молоденькой дочери, некогда им горячо любимых), и букиниста Менделя из…, впрочем, и так понятно, откуда, материально необеспеченного, одинокого, плохо осознавшего на склоне лет, или даже вовсе не осознавшего по причине общего угасания и отупения чувств, насколько он несчастен.
Несчастливые финалы жизни коммерсанта и букиниста весьма схожи, смерть приходит к обоим именно в то время, когда они живут тяжелой жизнью; но если к физическим страданиям коммерсанта прибавляются и нравственные мучения из-за неправильно и неправедно прожитой жизни, то букинист волею автора избавлен от бесполезных и оттого, наверное, еще более мучительных болей «о бесцельно прожитой жизни», на его долю досталась лишь крайняя нищета.
Старик Соломонсон трудился всю жизнь, начинал коммивояжером, мелким стряпчим, ходатаем по делам, хватался за всякую копейку, попавшуюся ему на глаза, не брезговал, как можно предположить, и сомнительными делами, всюду искал и находил свой гешефт, отрывал свою долю от всякого куска. Успел между делом счастливо жениться и прижить с любимой женою красавицу дочь; дочери было дано «благородное» воспитание (ну, вы помните: вязание кошельков, музицирование, французский язык); жена, не желая отставать, потянулась за дочерью. А Соломонсон все трудился и трудился и… И отстал. Состарился в трудах и отстал. Отстал не только от дочери, но и от жены. Отстал настолько, что практически потерял их из виду. Так далеко они ушли. Вперед или в сторону – этого мы не можем сказать.
Осознание этого печального факта пришло к нему во время семейного отдыха на берегу красивого озера Гарда, в пользу которого (не озера, а отдыха) он привычно пожертвовал своим лечением на водах в Карлсбаде, на котором категорически настаивал лечащий врач. Дочь вела «светский» образ жизни, деля свое время между теннисом, катаниями на автомобиле, завтраками на природе и танцами по вечерам; жена старалась не отставать. Отец видел своих нарядных, веселых, пахнущих дорогими духами женщин лишь во время обедов за общим столом; во все другое время они старались держаться от него подальше. Не то чтобы они стеснялись его манер, внешности, неумения вставить в разговор рискованной шутки или французского словца (о теннисе мы скромно умалчиваем), – нет; в конце концов деньги дают возможность их обладателю не слишком обращать внимание на условности, это мнение разделяют в основном и окружающие. Дело было в том, что он казался своим дамам невыносимо скучным, все что они могли от него услышать, они уже слышали много раз, и предпочитали оставлять его наедине с коммерческим вестником.
Нельзя сказать, что во всем этом было что-то новое: не в первый раз они выезжали на отдых, не в первый раз он чувствовал, что между ним и ими исчезла теплота родственных уз. Новым, неожиданным и страшным было вот что: он узнал, что его юная дочь, невинное создание, плоть от плоти его, по ночам посещает мужчину.
Он привык безропотно тащить свой воз, свою работу, свою болезнь, которая, он знал, все глубже и глубже проникает в его изношенный организм, свою неудовлетворенность семейными отношениями. Но мысль о том, что его дочь сжимает в своих объятиях этот лощеный безмозглый манерный юнец была невыносима.
«Как она могла?» и «Для чего же я тогда жил?»
Этими вопросами старик подвел итог своей жизни, ибо жить ему осталось совсем немного. Он, правда, успел вернуться домой и сделать кое-какие приготовления: свернул дела, посетил синагогу, сделал непомерно большой вклад в общину, пресек всякие отношения с домашними, замкнулся в себе и стал равнодушно ждать смерти. Боли почти оставили его.
Смерть пришла, и последние слова, сорвавшиеся с его помертвевших губ, когда дочь наклонилась к нему для последнего поцелуя, были: «Прочь!.. Прочь!..»
«И такое непреодолимое отвращение и мучительное сознание невозможности бегства отразилось в чертах умирающего, что врач озабоченно отстранил женщин».
Мендель-букинист прожил совершенно другую, бедную, но богатую жизнь, скудную деньгами, но обильную духом: он был гениальным букинистом. Его память вмещала в себя знание обо всех когда-либо увидевших свет книгах, он мгновенно, не колеблясь, называл место выхода любого сочинения, появилось ли оно вчера или двести лет тому назад, его автора, первоначальную цену и букинистическую; помнил отчетливо и ясно и переплет, и иллюстрации, и факсимиле; каждую книгу, побывавшую у него в руках или только высмотренную в витрине или в библиотеке, он мысленно видел с той же фотографической точностью, с какой художник внутренним оком видит еще скрытые от мира создаваемые им образы.
Деньги не играли роли в его жизни; всегда его видели в одном и том же потертом сюртуке; утром, днем и вечером он выпивал стакан молока с двумя булочками, скудный обед ему приносили прямо в кафе Глюк, его штаб-квартиру, из ближайшего ресторана. Он не курил, не пил, не играл, можно сказать, даже не жил – жили лишь глаза за толстыми стеклами очков, без устали питавшие этот своеобразный мозг словами, заглавиями, именами. Вся его жизнь была сосредоточена в книгах; книги и были его жизнью, ни для чего другого там места не было, лишь одно невинное удовольствие разнообразило его жизнь, жизнь книжного червя, – удивить до изумления какого-либо неофита литературы своим детальным знанием по заданному вопросу, будь то труды современников Месмера о магнетизме, древнеиндийские Упанишады или сочинения из «Библиотеки немецкой эротической и занимательной литературы». О книгах он знал все, потому что любил их.
Семьи, которая могла бы разрушить его жизнь, у Менделя не было. Потребность в его услугах казалась вечной: среди его клиентов числились знаменитые книжные магазины Англии и Франции, Принстаунский университет, граф Шенберг, наместник Штейермарка, страстный коллекционер геральдической литературы, декан богословского факультета Зигенфельд, трудившийся над комментариями к Августину, восьмидесятилетний адмирал в отставке фон Пизек, все еще дорабатывающий свои мемуары, и множество других уважаемых частных лиц и учреждений. Казалось, он застрахован от неприятностей, подобных тем, что так навредили Соломонсону.
Но судьба добралась до него в виде Первой мировой войны. Кафе Глюк находилось в Вене, а сам Мендель прибыл туда тридцать лет назад из русской Польши, спасаясь от призыва в российскую императорскую армию, то есть он был, в сущности, российским подданным, и мог натворить ужасных дел во вражеском тылу, которым стала для него мирная Вена. Этот факт стал достоянием местных компетентных органов по чистой случайности: в руки органов попали письма, которые Мендель по простоте своей продолжал отправлять своим корреспондентам по ту строну линии фронта, во Францию и Англию. О том, что идет война он, по всей вероятности, был не в курсе. В его высшем мире, мире книг, не было войны, не было недоразумений с подданством, лишь вечное познание и стремление ко все большему познанию чисел и слов, имен и заглавий. Что, однако, не помешало органам принять соответствующие текущему моменту меры и отправить предполагаемого шпиона и злоумышленника прямиком в концентрационный лагерь.
Благодаря высокопоставленным знакомым и клиентам он вышел оттуда через два года, но это был уже не тот Мендель: двухгодичный творческий простой дал о себе знать самым трагическим образом – блестящая дотоле память стала ему изменять. «В памяти Менделя, в этой единственной в своем роде клавиатуре знаний, теперь, после его возвращения, западали клавиши».
Остаток жизни был тяжелым – в невостребованности, нищете, голоде. Одно было хорошо: все внешнее мало его касалось, все его интересы были заключены внутри него самого. Наступил наконец и такой период, когда ему стало нечего есть, и он стал воровать хозяйские булочки. Новый владелец кафе (старый, которому Мендель заменял вывеску, умер во время пребывания Менделя в концлагере), для которого Мендель был лишь докучливым стариком, даром занимающим место в углу, воспользовался оказией и выставил бывшего букиниста на улицу.
Менделю осталось лишь умереть, что он и сделал. Перед кончиной не болел, просто угас.
Резюме: никакого резюме. С предпочтениями определяйтесь сами.