Вечный город Рим застыл в знойном ожидании ночи. В саду виллы Фарнезина, где по приказу банкира Аньоло Дони творилось искусство, тени кипарисов сплетались в узоры, похожие на прихотливые мазки кисти. Там, среди шепота листвы и таинственного свечения луны, Рафаэль Санти вглядывался в лицо той, что была его вечной музой — Маргариты Лутти, той самой, которую потом назовут Форнарина.
Они встретились случайно — так казалось всем. Но разве случайны судьбы великих художников? Дочь римского булочника, простая, но пленительная, Маргарита обладала тем безмятежным очарованием, что могло сокрушить даже сердце гения. Ее кожа была бела, как мрамор Каррары, губы полны, как лепестки алых роз, а глаза — те самые глаза, что спустя века будут смотреть на нас с полотен Рафаэля, полные невыразимой тайны.
Он влюбился без оглядки, без сожаления. Влюбился так, как любили только в эпоху Возрождения — яростно, обреченно, до последнего вздоха. Дни исчезали в светотени римских улиц, ночи — в поцелуях, полных тоски. Он писал ее снова и снова, пытаясь схватить мгновение, в котором ее улыбка принадлежала только ему. "Портрет молодой женщины", который потом назовут "Форнарина", стал не просто изображением любимой — он стал исповедью художника, его любовным заклинанием.
Но, возможно, образ Форнарины можно встретить и в другом, более сакральном произведении Рафаэля. Существует мнение (не подтверждённое историческими документами), что на полотне «Сикстинская мадонна»(1513–1514, Галерея старых мастеров, Дрезден), заказанном папой Юлием II для своей гробницы, моделью для самой Мадонны послужила Форнарина, для фигуры Святого Сикста – сам Папа, а для Святой Варвары – его племянница Джулия Орсини. Если это правда, то любовь Рафаэля к Маргарите приобрела сакральный оттенок: он не просто увековечил ее, но возвел до образа Матери Божьей, сделав единственной женщиной, достойной стоять на облаках рядом со святыми.
Но судьба, ревнивая, как богиня Юнона, не терпела столь совершенного счастья. Рафаэль был обручен — не с женщиной, а с самим искусством. Папа Лев X, ценивший его талант выше всех художников Рима, дал ему заказ, равного которому еще не знал Ватикан. Фрески Станцы, собор Святого Петра, мадонны и ангелы — все требовало его рук, его гения, его жизни.
Говорили, что страсть к Форнарине была его гибелью. Что в последние дни перед смертью, когда его лихорадило, он шептал ее имя, а не молитвы. Что именно в объятиях Маргариты он подхватил ту роковую горячку, что унесла его в 37 лет — словно сама судьба решила, что красота, столь совершенная, не может жить дольше.
На предплечье Форнарины, запечатленной Рафаэлем, хорошо виден браслет с надписью RAPHAEL URBINAS – Рафаэль Урбинский – недвусмысленный намёк, кому принадлежит эта женщина душой и телом. А во время чистки и реставрации картины в 1999 году было обнаружено закрашенное кольцо на безымянном пальце левой руки. Было ли это свидетельством тайного брака? Или признанием в любви, скрытом под слоями краски? Возможно, художник не мог открыто заявить о своей любви, но спрятал это признание в мазках кисти, в игре света и тени, в каждом взгляде своей музы.
После его смерти Маргарита постриглась в монахини. Говорят, что в монастырской келье она хранила портрет, написанный рукой Рафаэля. Каждую ночь, пока свечи догорали в каменных стенах, она прижимала его к груди, словно надеясь вновь услышать голос того, кого богам было угодно забрать слишком рано.
Рафаэль ушел, но его любовь осталась на полотне. С тех пор его Форнарина смотрит на нас сквозь века — с той же загадочной улыбкой, которая когда-то заставляла биться сердце гения.
Рафаэль Санти похоронен в римском Пантеоне — среди величайших мужей, которых знала Италия. Над его гробницей высечены слова, сочинённые кардиналом Пьетро Бембо:
"ILLE HIC EST RAPHAEL TIMUIT QUO SOSPITE VINCI / RERUM MAGNA PARENS ET MORIENTE MORI"
"Здесь покоится великий Рафаэль, при жизни которого природа боялась быть побеждённой, а после его смерти она боялась умереть."
Но умер ли он? Нет. Он жив в линиях и тенях, в глазах Форнарины, в мадоннах, что смотрят с полотен. Жив в каждом, кто, затаив дыхание, стоит перед его картинами, чувствуя, как сердце гения бьется сквозь время.