И в этом рассказе, как вы поняли, идет речь о некоем господине Р., двойнике, между прочим, другого господина Р., того, что получил письмо от незнакомки. Наш господин Р. ничем не отличался от того господина Р., разве тем, что, ведя жизнь рафинированного бездельника и бонвивана, решительно и сознательно избегал всякого созидательного труда; а тот господин Р., при полной морально-нравственной идентичности обоих, был все же успешным романистом, то есть не чужд был творчества, которое все-таки подразумевает необходимость время от времени трудиться.
«Почему время от времени?» – спросите вы; ведь благодаря средствам массовой информации, которые иногда приоткрывают перед нами, с помощью самих творцов, двери в личную жизнь и «творческую лабораторию» последних, мы знаем, что творчество – это тяжелый, изнурительный и скудно оплачиваемый труд, полностью и без остатка заключающий жертву, то есть творца, в свои суровые объятия, лишая ее (или его?) таким образом даже минимальных житейских радостей.
Готов согласиться, но уважаемый автор сам опровергает этот посыл – его господин Р., тот, что получил письмо от незнакомки, несмотря на заявленные успехи в области беллетристики, успевал забирать у жизни все возможные удовольствия (лишь природная скромность удерживает меня от того чтобы прямо написать – наслаждения). То есть, все-таки есть основания предполагать, что не все свое время, и даже далеко не все, посвящал он изнурительному творчеству.
Стиль жизни и взгляды на окружающую действительность обоих господ Р. совпадали детально: срывать цветы счастья и радости всюду, где это возможно, но без каких-либо сверхусилий, и ничем никогда не заморачиваться.
В жизни обоих джентльменов, а они были именно джентльменами в том смысле, что чужого не возьмут и ребенка не обидят, но и в свою жизнь никого из посторонних не пустят, по достижении ими почти одинакового возраста (наш господин Р. на несколько лет младше того) произошли знаменательные события: тот господин Р. получил письмо от незнакомки, а наш господин Р. пережил фантастическую ночь. В том господине Р. полученное письмо пробудило лишь смутные воспоминания; сверх того, оно ничего не вызвало, никаких эмоций, – в противном случае мы бы об этом знали благодаря известной добросовестности автора. В нашем господине Р. пережитая им фантастическая ночь произвела колоссальный переворот, пробудила от душевной спячки и вернула на некоторое время к жизни, конкретней на период от 7 июня 1913 года (именно ночь с 7 на 8 июня стала фантастической) до осени 1914, до его гибели на полях Первой мировой войны (точная дата гибели, в отличие от даты фантастической ночи, автором не указана).
Добавим несколько сочных ударов кистью к заявленному выше портрету «нашего» господина Р. По завершении образования он оказался наследником рано умерших родителей; унаследованное состояние оказалось достаточно значительным, чтоб избавить его от забот о заработке и карьере, доставить независимость, и даже возможность пользоваться разнообразными благами цивилизации, не исключая и роскоши в «довольно широких пределах». Удивительно ли, что молодой, образованный, «хорошего общества», а, следовательно, хорошо представляющий себе многообразие удовольствий, дать насладиться которыми может состояние, образование, воспитание и вкус, человек, не страдающий к тому же честолюбием, решил сначала, в течение по меньшей мере нескольких лет, «понаблюдать жизнь», а позднее, уже понаблюдав, найти себе подходящее поле деятельности. Но не прежде, чем придет ощущение потребности в этом. То есть безо всякого насилия над собой.
Конечно, отчего не понаблюдать, согласимся и мы с нашим героем. Интересно же.
Но герой наш так и остался лишь наблюдателем жизни, скромно сидящим в своем безупречно сшитом английском костюме, парижском цилиндре, серо-лиловом галстуке с жемчужной булавкой, лакированных штиблетах, с непременным моноклем в глазу (в те благословенные времена человек из общества отличался от простолюдина, как орловский рысак от крестьянской савраски) на берегу бурного житейского потока; то есть ощущение потребности отдаться какому-либо виду человеческой деятельности так и не появилось; в узком кругу своих желаний он достигал всего, чего хотел. Да и трудно винить его в этом: «…Изнеженный и сластолюбивый город Вена, доводящий поистине до художественного совершенства привычку шататься без дела, глазеть по сторонам и быть элегантным, превращающий ее в цель существования, заставил меня совсем позабыть о влечении к серьезной деятельности. Мне достались в удел все удовольствия, доступные изящному, знатному, состоятельному, приятной внешности молодому человеку, лишенному вдобавок честолюбия, – игра, охота, путешествия, любовные приключения…»
Он рано осознал необходимость вносить в свою созерцательную жизнь как можно больше художественного разнообразия – исключительно с целью избежать неизбежного пресыщения. Он собирал редкий фарфор, редкие книги, украсил свою квартиру итальянскими гравюрами и другими предметами искусства – все это «не столько по душевному влечению, сколько ради удовольствия, какое доставляет приобретение навыка и знания в пределах неутомительной деятельности». И ради удовольствия щегольнуть при случае своими познаниями в среде таких же «ценителей» прекрасного и изящного.
Особенно был приятен своему адепту такой образ существования тем, что он ни в каком отношении никому не бросался в глаза.
Но, как говорится, ничто не вечно под луной – годы все шли, шли и наконец принесли с собой странное чувство, вернее, ощущение какого-то угасания и мертвенности в самой жизни. Не будем перечислять все признаки этого угасания, а они появлялись все чаще и их становилось все больше, скажем лишь, что последней каплей не на шутку встревожившей нашего героя, явилось письмо от любимой женщины, в котором она извещала его, что полюбила другого и выходит за него замуж, благодарила за доставленное счастье взаимной любви, обещала сохранить память о нем, как о самом дорогом в ее прежней жизни существе, и умоляла простить ей это неожиданное решение. Собственно говоря, встревожило его не само письмо, а его реакция на него – никакой реакции, полная невозмутимость и хладнокровие. «В этот миг я впервые понял, как далеко зашел процесс окостенения. …Между мной и окружающим миром была какая-то стеклянная стена, и разрушить ее напором воли у меня не было сил. …Я довольствовался тем, что этот духовный изъян был так же незаметен для посторонних, как телесное бессилие мужчины обнаруживается только в интимные мгновения, и часто в обществе, посредством напускной сдержанности, я старался скрыть, до какой степени я внутренне безучастен и мертв».
И что прикажите делать?
Длительное и сознательное самоустранение от треволнений жизни привело к постепенному угасанию; сначала нравственному, эмоциональному, душевному… Но что потом? Потом, вероятно, и физическому.
Как долго это могло продолжаться? Годы? Месяцы? Дни? И чем это могло закончиться?
Выручила фантастическая ночь. Что в ней случилось, какие эмоциональные потрясения испытал наш корректный невозмутимый джентльмен, через какие испытания и переживания прошел – об этом читайте у Цвейга. Или перечитывайте.
Излечение и возврат к жизни дался нелегко – ценой крайне аморального поступка, ценой преступления.
«Зазеленел и покрылся почками высохший посох».
Долго бродили во мне при чтении смутные воспоминания, не оставляли они меня и при написании заметки. И наконец, когда я уже готов был отказаться от дальнейших усилий, воспоминания откристаллизовались: «Падение» Камю! Тот же убаюканный жизнью до состояния полной нечувствительности к окружающей среде благовоспитанный господин, даже более деятельный по сравнению с нашим господином Р., наказанный за свое беззаботное благоденствие самым жестоким образом – простым смехом, негромким и нестрашным, слышным только ему одному, превратившим его в беглеца от самого себя, всегда беспокойного, всегда настороженного, всегда прислушивающегося. Это был настоящий Бег – бесцельный и бесконечный.
В сравнении с героем Камю нашему герою, конечно, сильно повезло – волшебная фантастическая ночь, хоть и ненадолго, но вернула его к жизни. Чем-то он кому-то угодил. Ведь мы не предполагаем, что волшебство – дело случая.