Все хорошо в этой новелле Цвейга кроме окончания.
Все-таки «холодного ветра, веющего из другого мира» на главного героя, такого образованного, талантливого, обаятельного, изящного, такого изощренного (но порядочного!) сердцееда, и одновременно такого легкого, отстраненного и, не побоимся этого слова, несколько черствого душой человека, даже вкупе с «дыханием смерти и дыханием бессмертной любви», посетившим его одновременно с помянутым выше «холодным ветром», всего этого совершенно недостаточно для достойного завершения представленного нам незаурядного произведения литературы. Мелким и внимательным лишь к самому себе эгоистом предстал перед нами мужчина благодаря такой страстной, волнующей, искренней, трагичной исповеди любящей женщины, сбросившей с себя все покровы, не исключая и одежды при известных обстоятельствах, обнажившей перед ним, а, стало быть, и перед нами, свою любовь, свою тайну.
Тут не выручает даже прекрасная метафора «…воспоминания неясные, расплывчатые, как мерцание камня, видимого сквозь воду на дне реки…», которые посетили сердцееда по окончании чтения. Он не только ничего не сделал; он по-настоящему ничего и не вспомнил. Или не захотел вспомнить.
Должен был, должен был мужчина как-то иначе реагировать на эту историю, в которой он сыграл, сам того не ведая, такую важную роль. Но не главную, конечно. Главная роль тут безоговорочно принадлежит женщине, ее любви. Должен был мужчина совершить какое-то действие… Какое? Не могу сказать.
Итак. Зрелый, успешный, сорокаоднолетний романист, достаточно охлажденный признанием публики, годами профессиональных и житейских успехов, у женщин в том числе, с удачно сложившимся и давно устоявшимся образом жизни, не склонный к рефлексии и вообще к каким-либо отклонениям от состояния душевного равновесия, получает толстенное письмо. Закурив сигару и усевшись поудобней в кресле, наш холостяк приступает к чтению.
Приступим и мы к своей «критике», и будем исходить из того предположения, что вы уже знакомы с произведением.
Хотелось бы, конечно, для начала поподробней выпытать у какой-нибудь образованной, откровенной и красивой женщины, пребывающей в совершенном возрасте главной героини (понимаю, что сама комбинация таких качеств в одном лице уже вызывает сомнения у трезвомыслящего читателя), возможны ли вообще и насколько вероятны, если все же возможны, такие хитросплетения женской судьбы. Но за отсутствием под рукой такого «предмета», придется удовлетвориться позицией автора и извлечь из нее собственные сухие домыслы.
Из содержания письма следует, что буквально рядом с нашим героем, незаметно и нечувствительно для него, можно сказать, параллельно, не пересекаясь, текла другая жизнь, жизнь боготворившего его существа.
На самом деле имели место две точки пересечения: в возрасте восемнадцати лет юная невинная влюбленная девушка оказалась таки, в основном, благодаря собственной предприимчивости, в объятиях любимого человека; и позднее, одиннадцать лет спустя, она, мать их ребенка, прекрасная, порочная, независимая, вызывающе обольстительная, опьяненная успехом у мужчин, куртизанка высшего разбора, покорно и радостно, повинуясь лишь движению глаз своего повелителя, еще раз испытала его любовь.
Ни в первом, ни во втором случае две жизни, пересекшись на мгновение, не слились в одну.
В первом случае мужчина не узнал в восемнадцатилетней хорошенькой девушке, безропотно разделившей с ним ложе (наверное, была в него влюблена; это его не удивило, это было привычно), тринадцатилетнюю соседскую девочку, замиравшую в полной прострации, когда он проходил мимо, насвистывая, и не обращая на нее ни малейшего внимания. Ведь тринадцатилетние девочки бывают на редкость уродливы; но гадкие утята, как мы знаем, превращаются иногда в прекрасных лебедей. В нашем случае так и вышло. Пока же девочка со страстным любопытством и страхом подкарауливала и подстерегала соседа – красивого, изящно одетого, добродушного молодого мужчину. Начало любви было положено.
«Ничто на земле не сравниться с незаметной любовью ребенка, такой безнадежной, всегда готовой к услугам, такой покорной, чуткой и страстной, какой никогда не бывает исполненная желаний и бессознательных требований любовь взрослой женщины». Это мнение Цвейга. В целом оно, наверное, небесспорно, но со второй половиной этого мнения я полностью согласен.
Во втором случае мужчина не узнал в продажной (что она продажна, он безошибочно определил своим опытным глазом) светской львице влюбленную в него восемнадцатилетнюю хорошенькую девушку, отдавшуюся ему по первому зову. И ставшую матерью его ребенка. Эта взрослая женщина, находясь во всей силе своей красоты, обаяния и дерзости, продолжала любить его все так же трепетно и беззаветно. Любовь мучила ее так же сильно и безнадежно, как и одиннадцать, и шестнадцать лет назад. Но и она, любя, и из любви не сделала ни одного шага навстречу. «Ты, привыкший к полнейшей свободе, почувствовал бы себя связанным со мной. Ты, – я знаю, что это было бы независимо от твоей воли, – возненавидел бы меня за свою связанность». Повезло же ей полюбить такого урода.
Утешением ей служил ребенок, мальчик, в котором она узнавала черты любимого. «Теперь я наконец поймала тебя, я могла ощущать в моих жилах тебя, рост твоей жизни, могла кормить, поить, ласкать, целовать тебя, когда жаждой ласки горела душа. Вот почему я скрыла от тебя – теперь ты все равно не мог убежать от меня».
Ребенок скончался от гриппа, вслед за ним скончалась и мать. Но успела написать.
Лишь благодаря посмертному письму мужчина узнал, мимо какой преданной любви, мимо какой счастливой семьи, мимо какой полной жизни он невнимательно прошагал. И мы остались в неведении, пожалел ли он об этой утрате или вздохнул с облегчением.
О том, что этот вздох облегчения возможен и даже вероятен предполагала и женщина – она знала, кого любила.
«Если ты держишь письмо с руках, то знай, что в нем мертвая рассказывает тебе свою жизнь, свою жизнь, которая была твоей от ее первого до ее последнего сознательного часа. Не пугайся моих слов, – мертвая ничего не хочет, ни любви, ни сострадания, ни утешения».