Рекрутская повинность тяжким бременем ложилась на российские податные сословия, начиная с 1699 г. вплоть до военной реформы Александра II 1874 г. Она носила общинный характер – общество должно было поставить государству определенное число новобранцев. Уходивший в армию человек (срок службы вплоть до Крымской войны составлял 25 лет) фактически терял все связи с семьей. В случае увольнения в отставку он обычно переселялся в другое место и приобретал новый социальный статус: получал личную свободу, право владеть землей, а в случае неспособности к труду имел право даже на небольшую пенсию. Военная служба для его потомков становилась наследственной обязанностью – если только отставник не изъявлял желания записаться в податное сословие.
Естественно, при выборе рекрутов разыгрывались настоящие драмы – общество было обязано отторгнуть от себя полноправного члена, забирая его из семьи. Распространен при сдаче рекрутов был наем добровольцев и сдача зависимых людей (многие богатые крестьяне имели своих крепостных). Но значительная часть рекрутов все же выбиралась из общества.
Для соблюдения порядка общинами была выработана очередная система, основанная на учете рабочей силы каждой семьи. Но для частновладельческих крестьян главную роль в выборе рекрут играло мнение помещика, который стремился избавиться от неблагонадежных крепостных. Естественно, рекрутские сборы сопровождались разнообразными эксцессами – от составления старостами «ложных мирских приговоров» по мотивам личной неприязни до отказа от службы добровольцев, уже получивших вознаграждение. Но для правительства главной проблемой оставались две – многочисленные побеги рекрутов, а также членовредительство лиц, назначенных обществом к отбыванию рекрутской повинности.
Судебные дела, разбирающие подобные случаи, достаточно многочисленны. Сложность состояла в том, что доказать умышленное членовредительство достаточно трудно. Лишь в безвыходных случаях несостоявшийся рекрут признавал вину. Подобный казус имел место в деле крестьянина д. Монастырьков Чудской шестины Елнатской волости, Константина Артемьева.
8 октября 1782 г. волостной староста Акинфей Балуков получил донос от брата Константина – Ивана Артемьева. Он обвинял 16-летнего юношу в том, что тот «безвинно» избил его обухом топора, а также похитил несколько снопов с его ярового поля. Константин бежал из дома и скрылся в соседней деревне Алешково у крестьянина Василия Семенова, но вскоре был арестован сотским Иваном Савельевым. Доставив его в родную деревню, сотский собрал крестьян в доме десятского Матвея Матвеева, потребовав предоставить сопровождающих для сдачи преступника в земский суд. Во избежание побега на ногу Артемьева была наложена колодка. В состоянии аффекта Константин при всех схватил лежавший в избе топор и отрубил на левой руке «мизинной перст по второй состав» со словами, что «теперь в рекруты не отдадут». На допросах в суде он не отпирался от этого, но утверждал, что брата не избивал и не грабил. По словам юноши, он узнал о доносе брата и скрылся, опасаясь отправки в рекруты, за преступление, которого не совершал. А когда после ареста на сходке в доме десятского крестьяне еще более «устарщивали» его рекрутчиной, он не выдержал. Избежать нежеланной повинности ему все же не удалось – 21 ноября 1872 г. «по молодости лет и годности к военной службе» Артемьев был отослан в рекрутское присутствие.
Важнейшим подспорьем в доказательстве умысла подозреваемого могло стать квалифицированное медицинское заключение. В декабре 1815 г. к отдаче в рекруты был назначены крестьяне с. Порздней Юрьевецкого уезда Андрей Игнатьев и д. Доровского Макар Иванов. Они были представлены в рекрутское присутствие, где выяснилось, что у первого открылись на «самой сухой кости» левой ноги три раны, образовавшихся «от расшибу кости санным отводом» еще три года назад. Иванов же 12 марта 1816 г. нечаянно отрубил три пальца на левой руке, когда «в небытность никого в доме» рубил для скотины овсяную солому. Но лекарское освидетельствование прояснило ситуацию – раны на ноге у Игнатьева открылись «от прикладывания едких веществ», а Иванов потерял пальцы вовсе не при хозяйственных работах: они были отрублены ровно, не наискось, причем не с тыльной стороны руки, а «прямо с ладони». Сомнений в умышленных действиях быть не могло, что подтвердили соседи обвиняемых (12 чел.) во главе с вотчинным бурмистром М.И. Суховым. 26 августа 1816 г. оба уклониста получили серьезное наказание – Костромская уголовная палата приговорила выдать им по 40 ударов плетями и сослать в Сибирь на поселение. Как видим, члены общины, обычно горой стоявшие за своих земляков, в данном случае оказали активную помощь следствию.
А в некоторых случаях против новобранца выступили даже члены его семьи – отец, мать и сноха. Крестьянин д. Смиренина Юрьевецкого уезда Петр Федоров обвинялся в «отрубании у левой руки указательного пальца в отбывательство от рекрутства». Сам он утверждал, что палец отрубил, делая «закрой» к домашнему окну и даже не знал, что был назначен обществом в рекруты. Но отец, мать и сноха Федорова единогласно заявили, что он не только знал о своей участи, но и неоднократно «проговоривал, что его в рекруты никак не отдадут». А женщины видели и сами действия Федорова – он взял деревянную доску, из которой намеревался смастерить «закрой», положил на нее указательный палец и отрубил его. Все соседи (18 чел.) поступок этот считали умышленным, так что особых сомнений в виновности у суда не возникло. 23 января 1831 г. Костромская палата решила направить виновного «в военную службу, в какую годным окажется», наказав его «по приеме в оную».
Какие же повреждения позволяли потенциальным рекрутам избежать отправки в армию? Весьма немногие: военное министерство разрешало допускать к рекрутским наборам «редковолосых, разноглазых и косых, ежели только зрение их позволяет прицеливаться ружьем; имеющих бельмы или пятна на левом глазе, лишь бы правый глаз был совершенно здоров; заик и косноязычных, могли бы сколько-нибудь объясняться; не имеющих до 6 или 8 зубов боковых, лишь бы только были в целости передние, для скусывания патронов необходимые; с маловажными на черепе наростами, не препятствующими носить кивер; с недостатком одного пальца на ноге, лишь бы ходил свободно; имеющих на левой руке один сведенный палец, не препятствующий заряжать и действовать ружьем; кастратов». Многие уклонисты стремились повредить передние зубы, полагая их удаление наименее болезненным сравнительно с потерей глаз, пальцев рук, или серьезными повреждениями ног. Передние зубы были необходимы для откупоривания бумажных патронов, позволявших повысить скорострельность в эпоху дульнозарядного оружия. Команда «Скуси!» была стандартной и применялась со времен Петра Ι до 1870-х гг.
Таким способом постарался избежать призыва крестьянин д. Слободецкой Юрьевецкого уезда, Кузьма Михайлов. Он обвинялся в повреждении «коренного верхней скулы зуба». Сам он объяснял удаление зуба болезнью — якобы по его просьбе зуб выдернул крестьянин д. Малышева Евдоким Сидоров. По словам Михайлова, он нередко жаловался на болезнь, так что все соседи знали о ней. Но Сидоров утверждал, что вовсе никогда не встречался с Михайловым, а двое соседей последнего под присягой показали, что о зубной болезни Михайлова никогда не слышали. Они полагали, что повреждение зубов было следствием стремления крестьянина избежать рекрутской повинности, «потому что он состоит очередным». Остальные шесть соседей такого предположения не выдвигали, но и зубную болезнь Михайлова не удостоверили. Кажется, в данном случае общество просто не желало терять потенциального рекрута – показания Михайлова выглядят вполне логичными, в отличие от безосновательных обвинений с другой стороны. Даже суд посчитал доказательства недостаточными – 8 февраля 1833 г. Михайлов «в сильном подозрении» был направлен к помещику, который сам мог отдать его в рекруты «буде тот совершенно к службе способным окажется».
В октябре 1782 г. староста Подгородной шестины Елнатской дворцовой волости Иван Зародов донес, что у назначенного в очередной рекрутский набор крестьянского сына д. Большого Водопойного Ивана Егорова, «незнамо каким случаем» оказалась «изо рту два зуба выдернуты». Сам Егоров объяснял это вполне правдоподобно – 24 сентября на рассвете «по повелению матери» он оправился на ветряную мельницу, забрать мешок ржаной муки. Вытащив мешок наверх, и перевязав его имевшейся у ворота веревкой, он начал правой рукой спускать его за веревку, левой придерживая за спицу. Но случилась оплошность – выпустив ворот, Егоров получил сильнейший удар в лицо и слетел наземь. При этом он и потерял верхние зубы. Лежащим без памяти его заметил крестьянин Яков Афанасьев, о чем немедленно сообщил отцу и дяде пострадавшего. Втроем они доставили Егорова домой, где он три недели восстанавливался от последствий несчастного случая. Семья Егорова на сей раз встала на его сторону – отец клятвенно заверял, что зубы его сын потерял действительно от удара воротом, а не сам «вышиб или выломил». Тем не менее, суд Егорову не поверил, обратив внимание, что никаких иных повреждений, кроме выбитых зубов, от сильного удара он не получил. Для наказания 16-летний крестьянский сын был направлен в Костромское рекрутское присутствие.
А вот следующему нашему герою удалось избежать наказания. 31 октября 1783 г. согласно указу о рекрутском наборе сотским Каменской шестины Елнатской волости Егором Дмитриевым было произведено освидетельствование детей «семьянистых» крестьян, годных к набору в рекруты. В числе определенных в потенциальные призывники оказался крестьянский сын д. Павлова Максим Сергеев, сообщивший о своем полном здоровье. А уже 2 ноября во время бытности в д. Ванкове «для мирских надобностей» сотский «усмотрел» отсутствие зубов у Сергеева. На вопрос о причине повреждения Максим ответил, что зубы ему вышибла лошадь. Но сотский был уверен – зубы были удалены с целью избежать рекрутчины. В суде выяснилось, что зубы Максим потерял еще на исходе августа, когда «по отходу» находился в работниках у крестьянина А.И. Ознобишиной д. Новой Ярославского уезда Михаила Леонтьева. Ночью после молотьбы Сергеев нес с гумна мешок овса, но свалился со стоявшей у амбара лесницы и упал прямо на стоявшую внизу кадку, краем которой у него и вышибло зубы. Он сообщил об этом матери и снохе хозяина, но официальным лицам и даже своему отцу по возвращении «по простоте своей» не доложил, почему последний и объявил при освидетельствовании о полном здоровье сына. Услышав же грозный вопрос сотского, он «убоялся побоев» от него и сказал первое, что пришло в голову. Вину Максима доказать не удалось и 8 декабря 1793 г. он был отпущен под расписку в родное селение.
Итак, членовредительство назначенных к отбыванию рекрутской повинности лиц было достаточно распространенным явлением. Но избежать наказания за это преступление виновным не удавалось практически никогда. Причины этого вполне ясны и банальны – доказательная база в тот далекий век строилась преимущественно на показаниях свидетелей. Но если в уголовных делах с представителями соседних обществ крестьяне всегда вставали на сторону земляков, не останавливаясь и перед лжесвидетельством, то в случае с членовредительством вне общества оказывался сам несостоявшийся рекрут – вся община обращалась против него, не исключая даже собственную семью. Причиной было то, что этот человек после выбора фактически становился «отрезанным ломтем» даже для собственных родителей – вероятность поддерживать связь с ним после ухода в армию была минимальной.