Иногда всё в жизни разворачивается так, что и придумать бы не смог. А если бы и придумал — тебя бы просто не поверили. Мол, слишком уж драматично, слишком уж жёстко. Но, как говорится, реальность не обязана быть правдоподобной.
Этим летом я поехала к родителям в деревню. Ничего не предвещало беды — просто очередной визит: полить огород, поесть малинового варенья, послушать, как мама ругается на петуха, который орёт не в ту фазу луны.
Но стоило мне только сойти с автобуса, как мама схватила меня за руку и зашептала:
— У нас новые соседи. Ты не поверишь, что случилось с тем домом через два двора.
Я бы и правда не поверила, если бы не услышала всё собственными ушами.
Старик тот жил с женой больше полвека. Странная, мрачноватая пара. Она вечно ходила с платком на голове, с палкой и прищуром, будто искала, кого бы пристукнуть. Он — молчун, всё сидел у ворот, жевал корку хлеба и смотрел на проезжающих, как на своих палачей. Никто особо к ним и не заглядывал, жили тихо. А потом она умерла. И с того дня он будто осыпался — как яблоня в засуху.
— Он всё твердил, что долго не протянет, — рассказывал отец. — Что один не справится. Что нужна женщина. Хоть какая.
Сначала над ним смеялись в деревне. Потом смех сменился ухмылками. А потом он действительно привёл женщину. С виду — ухоженная, крепкая, лет на двадцать его младше. Пахло от неё духами и мокрой землёй. Ходила в длинной юбке, волосы в пучке, глаза синие и острые, как лёд.
— Как её зовут? — спросила я.
— А кто её знает? Зовёт он её Марусей, но, может, это и не настоящее имя.
Сначала все решили: мошенница. Ну а как ещё? Старик с домом, с огородом, с пенсией — находка для таких, кто ищет не любви, а крыши над головой. Но — вот ведь незадача — она действительно за ним ухаживала. Стирала, кормила, памперсы меняла, мазала ему пятки каким-то вонючим кремом, делала компрессы, когда у него сводило ноги. Говорят, даже в церковь его возила, хотя сама туда не ходила.
Старик оттаял. Стал чаще выходить на крыльцо, улыбаться, даже махал соседям, чего не было уже лет десять. А потом — бах. Дарственная.
— Он сам! — повторяла мама. — Сам пошёл к нотариусу, сам всё оформил. Сказал, что если сейчас не отблагодарит, то потом поздно будет.
Тут я зависла. А ты бы как поступил? Вот тебе почти девяносто. Жена умерла. Сил никаких. Но кто-то рядом. Тебе не страшно умереть в луже под себя. Не страшно забыть, как зовут. Разве не заплатил бы за это хоть всем, что есть?
Прошёл год. Потом ещё один. Она всё так же возилась с ним. Иногда ругалась, но вежливо. Иногда молчала. Но всегда была рядом. И вдруг… умерла.
— Сердце. Во сне. Ничего не предвещало, — сказал сосед, который работал в ФАПе. — Говорят, даже обследование проходила весной — всё в норме. А тут… сердце.
— А дед? — спросила я.
— Поникла свечка. Но не умер. Пока.
И вот тогда началась настоящая драма.
Приехала дочь покойной. С виду приличная. Говорит мягко, волосы собраны, ногти длинные, но не вычурные. Только в глазах — пустота. Такая, что мороз по коже. Говорят, приехала «помочь разобраться». А через три дня — дед уже в доме престарелых.
— Она сказала, что ему лучше там. Мол, уход, медсёстры, присмотр.
— А он сам хотел?
Отец пожал плечами. Никто не знает.
А она — осталась. Живёт. С мужем, кажется. Или с каким-то знакомым. Два раза приезжала машина с диваном и коврами. Установили спутниковую тарелку. В саду выкопали грядки. А старик… старик не вернулся.
Вот что интересно. Как ты думаешь — он бы подписал ту дарственную, зная, чем всё закончится?
А как часто мы в жизни подписываем свои судьбы — не бумагой, а решениями?
Недавно мама ездила в район, и зашла в тот дом престарелых. Так… навестить. Он был там. Узнал её. Заплакал. Говорит:
— Я думал, доброта — это навсегда. А оказалось, что это… временное жильё.
Мама плакала потом весь вечер. Отец молчал. Только после сказал:
— А может, всё же она его любила. По-своему. Может, просто дочка — бездушная. Мы ведь не знаем, что она ей завещала. Может, письмо было… может, просила не выгонять его…
Но письма никто не видел.
А я до сих пор думаю. Что такое настоящая забота? И что страшнее — умереть в одиночестве или жить, зная, что тебя отдали, как ненужную вещь?
А главное… ты бы подписал дарственную?