2025-й – год столетия великой Ирины Архиповой. Ее дебют на сцене Большого театра в 1956-м состоялся 1 апреля: в этот день родной театр посвящает одной из самых ярких своих звезд спектакль «Царская невеста», сочинение, в котором Архипова дебютировала на оперной сцене в Свердловске в 1954-м. О великой личности в искусстве и жизни мы беседуем с Любовью Казарновской – знаменитой оперной певицей и ученицей И. К. Архиповой по Московской консерватории.
– Любовь Юрьевна, Вы помните свое первое впечатление от искусства Ирины Константиновны? Если да, то где и когда это было?
– Прекрасно помню. У нашей семьи, у мамы и у бабушки были абонементы в филармонию. Первый концерт, который я услышала в Москве, – Ирина Константиновна пела с органом старинные арии. Естественно, я мало что тогда понимала, была совсем девочкой, но помню ощущение абсолютной гармонии от услышанного, думаю, это же ощущали и все присутствовавшие в зале. Именно тогда я влюбилась в старинную музыку – у нас дома было очень много пластинок, которые после этого концерта я стала много и с удовольствием слушать, и первое мое знакомство и с Бахом, и с Генделем, с Букстехуде, Пахельбелем произошло именно тогда. Моя мама была большой поклонницей Архиповой, и она всегда говорила – когда поет Ирина Архипова, будто звучит совершенный готический собор. А второе яркое впечатление-воспоминание из Риги – мы с родителями отдыхали на Рижском взморье и посетили концерт Архиповой в Домском соборе: опять же она пела старинную музыку, и было это прекрасно!
– Часто ли после этого вы бывали на ее спектаклях, концертах? Что особенно запомнилось?
– Очень часто. Для своего консерваторского класса, для своих учеников она всегда делала билеты на значительные выступления. Составы были великолепные, и достать билеты в Большой театр было практически нереально. И Евгений Нестеренко, который был заведующим вокальной кафедры в бытность моей учебы в консерватории, делал для студентов так называемые отношения-пропуска – конечно, это была верхотура, но счастье было невероятное, потому что мы слушали лучших из лучших и в лучших спектаклях. Архипова всегда звала на свои выступления своего педагога Надежду Матвеевну Малышеву-Виноградову, и после этого всегда был аналитический разбор с ее стороны. Надежда Матвеевна могла и покритиковать – особенно Владислава Ивановича Пьявко: Ирина Константиновна тогда чуть напрягалась, но обещала поработать над вокалом супруга-партнера. А ей Надежда Матвеевна говорила: «Ирочка, не будьте слишком архитектором, отпустите эмоцию». Архипова была действительно архитектором звука, для нее всегда было важным первенство звукообразования, вокал она ставила во главу угла. Это был ее почерк и ее уникальность – вокальное совершенство.
Я видела Архипову практически во всех ролях, которые она исполняла в лучшие годы. Особенно я ее обожала в русском репертуаре. Хотя она блестяще пела и Азучену в «Трубадуре», и Ульрику в «Бале-маскараде», и Кармен, но для меня особенной радостью были ее Марфа в «Хованщине», Любаша в «Царской невесте», Любава в «Садко» и Любовь в «Мазепе». А также ее огромные монографы, которые были сделаны с Надеждой Матвеевной – «Антология русского романса»: Архипова пела практически всех русских авторов. Ирина Константиновна пела щедро – у нее были абонементы: и в основных концертных залах Москвы, и в творческих домах, особенно она любила выступать в Доме архитектора, которому она очень помогала, памятуя свое профессиональное происхождение. К ее чести надо сказать, что она приглашала в эти концерты своих коллег-архитекторов, однокашников по вокальному кружку Малышевой, там были прекрасно обученные певицы, они исполняли с ней дуэты, трио и квартеты, которые были сделаны с Малышевой еще во времена учебы Архиповой в МАРХИ.
– Что в искусстве Архиповой было самым незабываемым, особенным, отличным от других?
– Удивительно точная вокальная школа, основанная на болонской методе, которая была унаследована Надеждой Матвеевной и передана Архиповой от Умберто Мазетти. Это идеальная высота тона, всегда точного, это владение дыханием, и это так называемый метод «кьяро-скуро» - яркость, полетность звукоизвлечения и одновременно темный, объемный тон. Это странное, на первый взгляд, сочетание означает очень хорошую работу дыхания, проточность голоса, его прикрытость и очень высокую точку звукоизвлечения, которая давала Архиповой всегда идеальную интонационную позицию. Она этим методом овладела в полной мере – как никто другой. Не зря же ей партнерша Карузо знаменитое меццо Габриэлла Безанцони, когда Архипова гастролировала в Риме, с удивлением сказала: «Откуда у тебя наша старая болонская школа? Мы ее в Италии уже почти потеряли!» И еще ее отличало глубочайшее погружение в языковые особенности того материала, за который она бралась – испанскую, французскую музыку она всегда тщательно прорабатывала с точки зрения языка с коучами-лингвистами.
– Как вы попали к ней в класс?
– Когда я училась в Гнесинском училище, судьба меня свела с Надеждой Матвеевной Малышевой-Виноградовой, педагогом Ирины Константиновны по вокальному кружку МАРХИ. Моя старшая сестра училась в МГУ на филологическом факультете у Юрия Владимировича Рождественского, ученика академика Виноградова, супруга Надежды Матвеевны. Он как-то услышал меня, мое пение – кажется, я пела «Se tu mai» Перголези – ему понравилось, и он предложил направить меня к Малышевой – и рассказал, кто это. Я поначалу даже испугалась – педагог Архиповой, аккомпанировала Шаляпину, работала со Станиславским – и я, первокурсница: с чем идти к такому педагогу? Но Юрий Владимирович меня ободрил и знакомство состоялось. Надежде Матвеевне я понравилась, и она стала со мной заниматься. А на третьем курсе Наталья Дмитриевна Шпиллер после одного из экзаменов воскликнула: «Что вы тут делаете? Срочно в консерваторию!» И тогда Надежда Матвеевна как раз посоветовала идти к Архиповой: «Будет единая школа», - сказала она. Так я оказалась в классе у Ирины Константиновны.
– Как она занималась с вами? В чем ее метод, школа?
– Метод Мазетти, усвоенный Архиповой от Малышевой, она неукоснительно внедряла и своим ученикам. Со мной ей это было делать легче, поскольку я пришла к ней от Малышевой, с которой занималась тем же самым. В основе этого метода – болонская школа 17 века, которая дает в руки певцу профессию – имея эту базу, ты можешь любую партию приспособить к своему голосу, что успешно и делала Архипова на протяжении всей своей невероятно долгой карьеры.
– Как она вас отпустила к другому педагогу – Елене Шумиловой? Не ревновала, не сердилась?
– Я была на третьем курсе, когда Архипова ушла из консерватории – это был «великий исход» группы великих солистов Большого из вуза, куда их привел Нестеренко, но которым оказалось очень непросто совмещать активную певческую карьеру с преподаванием. Поэтому тут ревности возникнуть никакой не могло. Более того, возникло много проблем – посреди учебного года многие остались без педагогов. Меня хотела взять Нина Львовна Дорлиак, но, побывав на ее уроках, я поняла, что это не совсем то, что мне тогда было нужно – я хотела развиваться больше в оперном пении, а не в камерном. Меня хотела взять Образцова, которая оставила себе нескольких учениц, но я опасалась повторения ситуации с Архиповой, когда из-за своей занятости в театре Елена Васильевна просто не сможет уделять мне нужного времени. И я пошла на урок к Елене Ивановне Шумиловой, которую моя мама очень хорошо знала по ее блистательным спектаклям в Большом, послушала как она занимается, мне очень понравилась ее методика, то, как она вела урок – я поняла, что это то, что мне нужно. Школа Шумиловой через Ниссен-Саломан восходила к методу Гарсия: лучшего и пожелать было невозможно. Елена Ивановна мне дала ключи к тем сопрановым партиям, в которых она сама блистала – а пела она с самим Мелик-Пашаевым.
Через полтора года Архипова вернулась в консерваторию, и вот тут возникло напряжение: она позвала к себе в класс обратно, а я не могла предать уже Шумилову, которая в свое время взяла меня девятой в свой класс, что сильно увеличило ее нагрузку, и занималась со мной без всяких скидок. Мой отказ, конечно, не понравился Ирине Константиновне – и этот холодок между нами присутствовал достаточно долго. Например, это сказалось на результатах Конкурса Глинки, когда я очень удачно спела третий тур (член жюри Фуат Мансуров прямо сказал, что единственный лауреат, кого он хочет пригласить спеть в Большой – это Казарновская: он это и сделал, и я дебютировала там в «Онегине»), но первую премию не получила. Да и потом это колко-неприязненное отношение нет-нет, да и проскальзывало. Но где-то за пять лет до ее ухода все изменилось: она пригласила меня на свой фестиваль в Осташков, мы там много разговаривали, по-хорошему вспоминали прошлое, там же возникла идея записать дуэты Чайковского в память о нашем общем педагоге Малышевой, что мы и сделали, словом, теплые отношения были восстановлены полностью.
– Характер у нее был непростой…
– Да, взрывной. Примадонский, резковатый, властный. Все, что расходилось с ее мнением, ею воспринималось болезненно. И до поры до времени она считала, что все эти ее вспышки вполне законны. И наверно она была права, потому что, безусловно, она была величиной всесоюзного, а может быть планетарного масштаба. На ней была колоссальная нагрузка – и собственная мощная карьера с огромными свершениями, и худсовет Большого театра, и педагогика, и конкурсы, и просветительство, и продвижение молодых, и устройство многочисленных фестивалей и концертов – масштаб деятельности сумасшедший и все она могла и умела, все получалось из задуманного. Но для меня в итоге доминантой ее личности остался последний штрих – когда она сама пошла на сближение, на полное восстановление теплых доверительных отношений, которые были у нас в самом начале, когда-то, и это дало такое умиротворение в душах и такой замечательный творческий результат в виде совместных выступлений на фестивале в Осташкове и записей дуэтов, что в целом воспоминания о ней остались самые светлые.
– Архипова была большим организатором в нашей отечественной вокальной жизни. Вас затронула эта сторона ее деятельности?
– Она была умом государственного масштаба. Ее всегда интересовали, волновали и заботили социальные процессы, она много об этом размышляла и пыталась влиять на них, нивелировать негативное в нашей жизни. Очень переживала за судьбу ее родного Большого театра – буквально страдала.
Она возглавляла ведущие конкурсы в стране, устраивала концерты и фестивали, например фестиваль «Молодые певцы России»: по итогам конкурсов устраивала большие туры по городам СССР для молодых солистов – победителей и дипломантов. И у нее был налажен отличный контакт во всех союзных республиках – с тамошними звездами первой величины, такими как Биешу, Амиранашвили, Анджапаридзе, Анисимов, Проваторов, Норейка, Пальм, Христич, Гмыря, Руденко, Соловьяненко – поэтому там ее инициативы всегда ждали и оказывали самый радушный прием. Сейчас уже, конечно, это все забыли, но, тем не менее, это было так. Ее организаторские способности, умение стереофонически видеть ситуацию в стране и интегрировать всех и вся, сдруживать деятелей культуры по всему Советскому Союзу, давали очень интересную картину на вокальном пленере большой страны. Театрально-концертная жизнь была очень активной и во многом благодаря Архиповой.
Меня это особенно коснулось после победы на Конкурсе Глинки, когда я участвовала в устраиваемых ею после состязания концертах в Смоленске, Минске, Улан-Удэ, Ленинграде и др. В Ленинграде меня благодаря этому услышал Евгений Мравинский и пригласил петь с его оркестром в филармонию – «Тангейзера» и «Онегина». Там же меня услышал Рауфаль Мухаметзянов и пригласил участвовать в первом Шаляпинском фестивале в Казани, где я пела свою Татьяну.
Позже одним из партнеров благотворительного гала-концерта в помощь пострадавшим от землетрясения в Армении, который делал мой супруг Роберт Росцик в Большом театре, был Фонд Архиповой – Ирина Константиновна приняла самое горячее участие в этом мероприятии. Тогда на сцене собрался весь цвет мировой оперы – Кабалье, Каррерас, Краус, Бергонци, Панераи, Прей, Архипова, Нестеренко – подобного гала по составу участников Большой больше никогда не видел. Когда я пела Амелию из «Бала-маскарада», Архипова стояла в кулисе и по окончанию первой меня поздравила, воскликнув: «Это было по-настоящему прекрасно!»
– Следила ли она за вашей карьерой, давала ли какие-то советы, приходила ли на выступления?
– В 1998 году в Большом зале консерватории я пела большую программу «Поцелуй цыганки» – цыганская тема в европейской музыке: Брамс, Дворжак, Лист и так далее. Ирина Константиновна сама изъявила желание прийти и потом дала замечательный комментарий телеканалу «Культура», высоко оценив мое выступление.
Позже она приходила в Пушкинский дом на Старом Арбате, где мы с Важей Чачавой делали большую пушкинскую программу – и тоже высказалась в комментарии в самых превосходных эпитетах, подчеркнув, что Казарновская обращается с пушкинским словом даже не как певица, а как филолог, как человек, который очень хорошо понимает краски пушкинского языка.
Потом был концерт в зале Фонда в Брюсовом, который устраивала Архипова – концерт памяти Надежды Матвеевны: там мы пели вместе. И последним «актом» был Осташков – четыре года я приезжала на этот фестиваль и много там пела, а также мы пели с ней вместе.
– В конце ее творческого пути вы успели записать дуэты Чайковского. Расскажите, что это была за работа и как это происходило?
– Идею записать дуэты в память о нашем великом педагоге Надежде Матвеевне Малышевой-Виноградовой пришла Ирине Константиновне, когда мы вместе пели на ее фестивале в Осташкове. Тогда мы исполнили «Не искушай меня без нужды» и «Слезы людские», после чего Архипова сказала: «Давай запишем дуэты Чайковского. Добавим «Рассвет» и «Горные вершины» - это мне по силам, и мне кажется, что мы это сделаем очень хорошо». И мы в Первой студии радио, блистательной студии, осуществили этот проект. Мы были обе невероятно счастливы — что поем вместе, что этот проект получился! Когда Ирина Константиновна только вошла в студию, то сразу сказала мне: «Слушай, напой мне пару первых фраз». Она была великолепной ансамблисткой – тут же подстроилась, и редактор, которая была в аппаратной, аж выбежала и воскликнула: «Вот, что значит одна школа! Какое слияние голосов — гениально! Сделаем сразу начисто — с пары дублей». Мы все были очень довольны, и были планы записать еще оперные фрагменты — Баркаролу из «Сказок Гофмана» Оффенбаха, Дуэт Лизы и Полины из «Пиковой» - но, к сожалению, Ирина Константиновна стала уже очень плохо себя чувствовать и эта идея так и осталась идеей. Но, слава богу, осталась эта память — посвящение нашей любимой Надежде Матвеевне: думаю, это лучшее, что мы могли сделать.
"Страстной бульвар, 10", № 7-277/2025, с. 139-145