Рисунок Константина Ротова (1902—1959). «Немножко свежего воздуха. Октябрьский ветер в Академии наук». 1928
31 марта — день памяти Глеба Кржижановского (1872—1959) — революционера-большевика, близкого друга и соратника В.И. Ленина. Недавно я писал о нем
, но вот ещё одна связанная с ним история.
«При социализме тоже может вестись борьба за власть», — справедливо заметил как-то Анастас Микоян. Правда, эта борьба имеет свои отличия и особенности, главная из которых: социализм — это общество, которое стремится к единству, а не разделению. Тем не менее борьба и здесь возможна нешуточная, особенно это касалось выборов в правящей партии. Но не только в ней.
Эта история случилась в 1928 году, вокруг выборов в Академию наук СССР. Тут надо заметить, что тогда академиков на всю страну было менее 80 человек, вдесятеро меньше, чем в наше время. Поэтому и звание это имело гораздо больший вес.( Свернуть )
Но до 1929 года среди академиков не было ни одного большевика. Руководили академией в основном бывшие кадеты (как, например, один из бывших лидеров кадетской партии и член Временного правительства академик Владимир Вернадский). И лишь на 11-м году революции власти стали уговаривать академиков избрать в свой состав, среди прочих новичков, несколько учёных-большевиков. Среди них были и некоторые партийные деятели, такие, как Бухарин, Покровский, Кржижановский и Рязанов. Шли переговоры...
Об их результатах в конце 1928 года участники от ВКП(б) докладывали в Кремль: «Кандидатура т. Рязанова никаких возражений со стороны академиков не вызывает, и её проведение обеспечено. Кандидатура т. Покровского хотя и вызывает возражения некоторых академиков, но стоит достаточно твердо и будет проведена».
Историк-марксист Михаил Покровский (1868—1932). «Кандидатура т. Покровского хотя и вызывает возражения некоторых академиков, но стоит достаточно твердо и будет проведена».
«Кандидатура т. Кржижановского, не вызывающая резких возражений со стороны академиков, будет проводиться ими по социально-экономическим, а не техническим наукам. Шансы на избрание тов. Кржижановского достаточно тверды».
Глеб Кржижановский (1872—1959). «Шансы на избрание тов. Кржижановского достаточно тверды»
«Кандидатура тов. Бухарина стоит менее твёрдо: формально академики ссылаются на «публицистический характер его работ», а по существу в своём узком кругу высказывают опасения, что избрание тов. Бухарина, как одного из руководителей Коминтерна, «может создать для Академии всякие осложнения в её международных сношениях», «уронит её авторитет» и т.п. Исходя из того, что Академия вряд ли пойдёт на политическую демонстрацию, чем являлось бы в данном случае забаллотирование этой кандидатуры, можно считать, что тов. Бухарин будет избран...»
Николай Бухарин (1888—1938). «Кандидатура тов. Бухарина стоит менее твёрдо...»
Тут надо заметить, что Бухарин в тот момент ещё считался вторым по влиянию человеком в стране после Генерального секретаря ЦК Сталина. Хотя скрытые разногласия между ними уже существовали и росли, но публично такие разногласия они ещё категорически отрицали. Так что голосование против Бухарина воспринималось как голосование против руководства страны.
Меньшевик Борис Николаевский со слов Бухарина рассказывал о дальнейшем: «Когда его [Бухарина] имя появилось среди кандидатов... [академик Иван Петрович] Павлов произнёс речь против его избрания, назвав его «человеком, у которого ноги по колено в крови». Сказано это было не в присутствии Бухарина, но открыто, на собрании Академии».
Иван Павлов (1849—1936)
Владимир Вернадский, желая найти компромисс, предложил проголосовать за кандидатов-партийцев списком, а не за каждого в отдельности, но Павлов резко возразил на это: «Как можно такое предлагать? Это же лакейство!». Павлов также язвительно припомнил историю с конём Калигулы в сенате, и предложил большевикам решить вопрос по этому «прецеденту»: просто назначить своих академиков безо всяких выборов.
Заметка из советской печати 1928 года
Николаевский: «Узнав об этом, Бухарин решил лично объясниться с Павловым. «Я его очень уважал. Конечно, мы расходились в очень многом, но я уважал его как учёного и как человека. Я поехал к нему и сказал прямо: «Мне нужно с вами переговорить». Павлов принял меня более чем холодно. Но он впустил меня к себе в квартиру и вынужден был со мною разговаривать. Беседа наша продолжалась несколько часов. Павлов засыпал меня вопросами, явно проверяя мои знания. Наступило время завтрака, и Павлов, уже несколько смущённый, сказал: «Ну что же, ничего не поделаешь. Идёмте — я приглашаю вас на завтрак». Мы пошли в столовую, и, когда вошли, я заметил собрание бабочек на стене, Павлов, оказывается, был коллекционером, как и я. Я сидел уже за столом, когда заметил как раз напротив меня, над дверью, ящик с исключительно редкой бабочкой, которую я нигде не мог найти; я вскочил: «Как? Вы имеете её?» — «Ах, чёрт возьми, — воскликнул Павлов, — он и этим интересуется?» Я стал расспрашивать, где она была поймана и т.д., и Павлов убедился, что в бабочках и жуках я знаю толк. Так начался наш «роман»...»
А вот как пересказывал эту историю Камил Икрамов:
«Было решено, что я должен встретиться с академиком Павловым, дабы как-то распропагандировать его, сделать более лояльным по отношению к нам. В Ленинграде я позвонил Ивану Петровичу и попросил о встрече. Павлов сказал, что времени для беседы со мной у него нет, но если я настаиваю, то он мог бы уделить мне внимание во время его пешего возвращения с работы домой. Для этого я должен ждать его в такое-то время в вестибюле института. Я ждал его, как условились. Он вышел одетый, с тростью, я представился, и мы пошли. Я сказал, что руководители нашей партии очень огорчены нежеланием Ивана Петровича участвовать в общественной жизни страны, огорчительно и то, что он не проявляет интереса ко всем тем великим свершениям…
— Интереса? — перебил Иван Петрович. — Могу проявить интерес. Интересно, например, с какой это стати вы — академик?
Я отвечал ему в том смысле, что марксистская политическая экономия — наука сравнительно молодая, специалистов мало, и неудивительно, что в такой ситуации я был избран. Чтобы доказать ему, что я не так уж плох, я стал говорить об античной философии, о Канте и Гегеле — о том, что могло показать ему моё образование, то, что он был в состоянии оценить на основе собственного образования. Иван Петрович не перебивал меня, слушал хмуро. Тогда я ввернул, что занимался приватно германской диалектологией и фонетикой, продемонстрировал свои знания в этой области, рассказал, что и к биологии когда-то склонялся, занимался энтомологией и помню до сих пор триста названий бабочек по-латыни. Вот тут только Иван Петрович, кажется, впервые глянул на меня с интересом... Павлов не остановил меня, дослушал все триста названий, а потом сказал:
— А ведь я, батенька, признаться, чёрного шара вам кинул на выборах.
Лёд тронулся. Павлов уже с интересом, задавая вопросы по существу, стал слушать мой рассказ о будущем России, о новом обществе, которое будет основано на законах, выведенных Марксом и Энгельсом, о плановом хозяйстве, о новой культуре, о неуклонном повышении уровня жизни трудящихся.
Павлов слушал, слушал, потом остановился в молчании, молча же вдруг отошёл на мостовую и издали, тыча в меня тростью, прокричал:
— А что, если всё будет наоборот?!»..
После общения с Бухариным, под впечатлением его эрудиции, Павлов постепенно оттаял и даже высказал что-то в роде комплимента о своём собеседнике — на свой лад: «Его бы к нам в лабораторию к станку с собакой — мы научили бы его правильно отражать действительную реальность». А Бухарин в 1936 году написал в некрологе Павлову: «Я влюбился в этого человека, и он отвечал мне взаимностью».
Иван Павлов с сотрудниками и группой слушателей Военно-медицинской академии перед демонстрацией опытов по передаче условных рефлексов
В итоге тайное голосование на общем собрании Академии 12 января 1929 года принесло свои сюрпризы — Рязанова, Покровского, Бухарина и Кржижановского всё-таки избрали, но последние двое проскочили буквально чудом: будь за них подано на один голос меньше, и они бы провалились. А нескольких большевиков-кандидатов (марксистов Деборина и Лукина и литературоведа Фриче), как тогда выражались, «прокатили на вороных» (накидали чёрные шары при голосовании), то есть забаллотировали. Возник серьёзный конфликт между правительством и Академией, который довольно широко освещался и в советской прессе.
В конце концов в феврале, месяцем позже, состоялись повторные выборы, и трёх забаллотированных всё-таки избрали...
Конечно, на эту тему немало позлорадствовала белоэмигрантская печать. На этом рисунке президент Академии академик Карпинский сидит под портретом Дзержинского, совершенно подавленный с двух сторон академиками-марксистами.
Журнал «Новый Сатирикон» (Париж). «К уразумению смысла русской революции. «Vivat Academia!...» Заседание всесоюзной Академии наук под председательством президента Карпинского». 1931
Александр Карпинский (1847—1936)
А это рисунок-комментарий к этой истории из советской печати:
Юлий Ганф (1898—1973). «Решительный сдвиг. (В профессорской семье).
— Что ни говорите, а влияние большевиков сказывается... Мой Константин, например, сильно полевел. Он теперь — конституционный монархист». 1928