Глеб Кржижановский (1872—1959). 1952
24 (12) января — день рождения Глеба Кржижановского (1872—1959) — революционера-большевика, близкого друга и соратника В.И. Ленина.
Старым большевикам-революционерам, которые строили СССР и социализм, и диссидентам, или будущим диссидентам, которые его сносили, доводилось общались между собой, в том числе в 1950-е и 1960-е годы, когда первые были ещё живы. Как-то я приводил слова старого революционера Николая Баранского (1881—1963), сказанные моему знакомому, участнику диссидентского движения Дмитрию Старикову (1940—2019). Баранский сказал:
— Какое дело мы сделали! Весь мир перевернули!.. А теперь я иногда думаю — а стоило ли?..
Его собеседник, грешным делом, подумал, что Баранский, очевидно, выжил из ума, если сомневается, поскольку для самого Дмитрия оправданность революции 1917 года тогда была непреложным фактом. Меня эта фраза Баранского тоже немножко удивила — со стороны «чистого» большевика она была бы как-то странна. Но, учитывая, что Баранский был ещё и какое-то время меньшевиком, а главное свойство меньшевиков, как справедливо замечал Н.А. Семашко — рефлексия, это уже не так удивительно.
Вот ещё одна история того же ряда: общение старого революционера, соратника Ленина, одного из основателей партии большевиков Глеба Кржижановского (1872—1959) с будущей диссиденткой Раисой Львовной Берг (1913—2006). Тут мы должны доверять или не доверять воспоминаниям самой Берг. Вот что она рассказывала о своём знакомстве с Кржижановским, которое началось в 1943 году.
Раиса Берг (1913—2006)
Оказывается, по её словам, Глеб Максимилианович обожал мистификации и розыгрыши своих собеседников. Часто они бывали совершенно невинные.
«Глеб Максимилианович — поэт и жизнелюб. «Я родился в рубашке», — говорил он мне. «Да какая там рубашка — ссылали вас», — говорила ему я. «Ссылка для меня — одно удовольствие. Я в ссылке с Лениным вместе был. И Зинушка ко мне приехала. Члены выездной сессии суда были её попутчиками. Один из них явился ко мне и говорит: «Я ухажёр вашей жены. Что теперь делать?» «Что делать, — говорю ему я, — на дуэли драться, к барьеру, батенька, к барьеру». Зинаида Павловна прерывала его сердитым голосом: «Совсем ты, Глеб Максимыч, заврался. Ведь вот какой брехун стал. И какого такого ухажёра выдумал?»... Негодование Зинаиды Павловны доставляло Глебу Максимилиановичу явное удовольствие». «Слова Глеба Максимилиановича — иносказания, художественная правда, арабески», — деликатно заметил один их общий знакомый. «Глеб Максимилианович сиял».
Борис Лебедев (1910—1997). В ссылке (Ленин и Кржижановский). 1965
Прошли годы, Зинаиды Павловны не стало. «Никого не осталось, с кем можно было бы разыгрывать пьесы абсурда. Никого, кроме кухарки. Сюжеты арабесок изменились. «Кухарку я на днях нанимал, — говорил Глеб Максимилианович. — Совсем уж было договорились. «Сколько вам лет, голубушка?» — спрашиваю. «Шестьдесят, — говорит. — А тебе, батюшка, сколько лет?» — «А мне уж скоро девяносто будет». Она перекрестилась. «Свят, свят», — говорит. «Что это вы так перепугались?» — спрашиваю. «Да ведь хороших-то людей, батюшка, Господь в своё время убирает». И не сговорились». И так почему-то всегда оказывалось, что кухарка его именно в этот миг оказывалась в комнате. «И когда это ты, Глеб Максимыч, кухарку нанимал? Что-то я про это ничего не знаю. Небось знала бы, кабы нанимал», — говорила она. Глеб Максимилианович сиял».
«А то ещё так: «Жили мы с Зинушкой в доме отдыха зимой. Лет двадцать пять тому назад. Каток для отдыхающих был. Молодёжь на коньках бегает, а я фигуры выделываю». Глеб Максимилианович называл выделываемые им фигуры профессиональными спортивными терминами. «Женщины у края беговой дорожки стоят с мётлами: уборщицы, снег со льда сметать пришли. «Ты что такое делаешь? — говорят мне. — Те-то ведь молодые, а ты старичок. Стыдно тебе должно быть». Я, не в силах сдержать негодование по поводу этих слов, спрашиваю: «Что же вы сказали им?» «Ничего не сказал. Я — вот так!» Он берёт с журнального столика номер «Огонька» и показывает мне. На обложке молодая женщина-конькобежец, вознесённая могучим прыжком в синеву поднебесья, делает полный шпагат. И в этот самый момент раздаётся скептический голос кухарки: «Да ты, Глеб Максимыч, и коньков-то сроду не надевал. Экий ты мастер небылицы рассказывать». Глеб Максимилианович по моей просьбе подарил мне этот номер «Огонька», и его обложка много лет веселила мне душу».
Вероятно, этот номер «Огонька» за 1955 год Кржижановский показывал Берг
Ещё он «рассказывал в отсутствие Зинаиды Павловны неприличные анекдоты». «Приходит к врачу кюре, просит сделать операцию: удалить лишний жир с живота. Врач согласен. К тому же врачу обращается женщина: «Доктор, спасите мою честь и моего ребенка. Его появление на свет должно быть тайной». Кюре приходит в себя после операции. «Поздравляю вас, — говорит врач. — Операция прошла преблагополучно, но только — вот» — и показывает ему младенца. «Доктор, — говорит кюре, — я возьму ребёнка, усыновлю его. Только — никому...» Кюре растит ребёнка, и вот сыну уже 15 лет, и кюре делается всё печальней и печальней. «Папа, что с тобой?» — спрашивает сын. «Вот в том-то и дело, что я тебе не папа». — «А кто же ты мне?» — «Я — мама». — «А кто же папа?» — «Архиепископ Кентерберийский». По тем временам, и учитывая возраст рассказчика, это ужасно неприличный анекдот».
Вспоминал Глеб Максимилианович и эпизоды своей революционной биографии.
«Идём с Лениным вдоль Енисея, — рассказывал Кржижановский. — Баржа с арбузами где-то повыше затонула. Арбузы плыли по течению. Я говорю Ленину: победит революция, первое, что сделаем, — отменим смертную казнь». «Нет, — говорит Ленин, — революцию не делают в белых перчатках, мы не отменим смертную казнь».
Иулиан Рукавишников (1922—2000). В.И. Ленин и Г.М. Кржижановский. План ГОЭЛРО. 1970
«Он рассказал мне историю бегства революционеров из варшавской тюрьмы. Они были приговорены к смерти. Их товарищи явились за ними в тюрьму в форме высоких чинов армии с типографски отпечатанными документами и забрали их якобы на казнь. Наняли извозчика, и, прежде чем полиция хватилась, их и след простыл. «Подумать только, — говорю я, — сколько народу вовлечено и никто не предал. И те, кто доставал мундиры, и рабочие типографии, где печатались документы, и возница». «Нет, — сказал Глеб Максимилианович, — возницу убили».
Члены петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Слева направо (стоят): Александр Малченко (1870—1930), Пётр Запорожец (1873—1905), Анатолий Ванеев (1872—1899), слева направо (сидят): Василий Старков (1869—1925), Глеб Кржижановский (1872—1959), Владимир Ульянов, Юлий Мартов (1873—1923). Санкт-Петербург, 1897 год
Не стеснялся Кржижановский упоминать и имена большевиков, которых унесла «ежовщина» 1937—1938 годов.
«Летом 1944 года Глеб Максимилианович увёз меня к себе на дачу в сосновый бор на Николиной горе. Дача — не его собственность, а пожалована ему в пожизненное пользование. Бор окружал её. И не выходя за ограду, можно собирать лесную землянику. Глеб Максимилианович сорвал цветок и спрашивает меня: «Это что такое?» Я тогда не знала, а теперь, став от горя ботаником, по памяти могу определить растение, которое он показывал мне тогда, Это была Veronica longifolia. «Вот, не знаете. А Бухарин знал. Птиц по голосам узнавал», — говорил Глеб Максимилианович. И он, и Зинаида Павловна, и её сестра Мария Павловна, и брат — все старые большевики — знали и любили Бухарина. Глеб Максимилианович говорил, что и Ленин любил Бухарина».
«Глеб Максимилианович жаловался, что не мог помочь Пятакову, когда тот просил у него защиты».
В 1952-м: «То, что случилось со страной, хуже татарского нашествия, — сказал Глеб Максимилианович. — У страны отрубили голову. Я сам уцелел только случайно. Стране нужен Ленин, но сто Лениных погибло в сталинских застенках».
«Проснёшься в один прекрасный день и, оказывается, ты уже не Кржижановский, а просто Глеб».
«Когда кончилась война, Глеб Максимилианович ждал реформ, дарующих народу права и свободу. «Правительство, которое не может вознаградить народ за пролитую кровь, за чудовищные страдания войны, за освобождение страны от захватчиков, должно уйти в отставку, — говорил он мне. — Наступает время свободы».
«Последний раз я видела Глеба Максимилиановича в 1956 году летом на даче в Мозжинке. После войны каждому академику пожаловали дачу. Дарована дача в полную собственность с правом передать её по наследству. Дачи стандартные, все как одна. Располагаются в трёх поселках. Один — под Ленинградом, два — под Москвой. Один из подмосковных поселков — Мозжинка. Туда и переселили с Николиной горы Кржижановского... Глеб Максимилианович сидел у заглохшего телевизора. Он ждал мастера. «Вот, мероприятия по преодолению культа личности прослушал, а дальше машина отказала выдавать сведения, — сказал он. — Великие перемены наступят теперь». «Перемены, конечно, будут, только не великие, — говорю ему я. — [...] Глеб Максимилианович, — вопрошала я, — скажите, что, по-вашему, дала революция народу?» В этот миг появился молодой человек. Он пришёл по вызову чинить телевизор... Глеб Максимилианович сказал: «Революция дала возможность получить образование огромному большинству. Пример налицо». И он указал на молодого мастера. Вопрос: «А не будь Октябрьской революции, разве дело обстояло бы иначе?» — застрял у меня в горле».
Диссиденты, конечно, всегда такие диссиденты... :)
А это — из стихов Кржижановского:
Не миновали нас печали
Нелёгок был наш переход;
От старых берегов отчалив,
Не всяк до новых доплывёт...
Борис Ефимов (1900—2008). Дружеский шарж на Г.М. Кржижановского