Ключ провернулся в замке со знакомым скрипом. Дима перехватил сумку — тяжелую, с подарками для Машки. Три месяца вахты в заполярье, где даже интернет через пень-колоду. Три месяца мыслей о ребенке.
— Ну привет, родные стены, — буркнул он в пустоту прихожей.
Что-то было не так. Тишина стояла какая-то... глухая. Обычно даже когда никого нет, дом как будто дышит, живет. А тут — как склеп.
Дима щелкнул выключателем. Сделал шаг внутрь и застыл.
Пусто. Совсем. Даже коврика под ногами не было.
Прихожая, из которой исчезла вешалка, зеркало и тумбочка для обуви. В комнате — ни дивана, ни телевизора, вообще ничего. Проплешины на обоях там, где стояла мебель. Голые провода торчат из стены.
Желудок сжался в маленький, твердый комок, а в горле появился привкус железа.
— Машка? — позвал он, зная, что никто не ответит.
Дима медленно обошел квартиру. Спальня — пусто. Детская — пусто. Кухня... на кухне одиноко стояла разделочная доска с ножом. И записка, приколотая к доске тем самым ножом.
«Забрала свою половину имущества, как ты и хотел при разводе. Машу не ищи, мы у моей мамы. Твои вещи в коробке в кладовке».
Колени вдруг стали ватными. Дима съехал по стенке на пол. Сидел, тупо глядя на эту дурацкую разделочную доску. Единственный предмет мебели во всей квартире.
— Ну чё как домой вернулся, братан? — Витёк плюхнулся на ящик из-под инструментов, заменявший теперь табуретку.
— Ага, — Дима отхлебнул пиво. — Еле нашел, где кружки были. В коробке с мусором для выноса, представляешь?
— А чё сразу не позвонил ей?
— Кому? — Дима скривился. — Юльке, которая меня кинула? Или тёще, которая меня всегда терпеть не могла?
— Ну, это ваши тёрки, — Витёк неловко почесал затылок. — Но пацана не видеть — не вариант.
Дима промолчал. В груди как ледяная корка. Три дня уже дома, а внутри всё будто заморожено. Не звонил, не искал. Злость не отпускала.
— Говорила же мне, Димон, — Витёк покрутил бутылку в руках. — Вот где была твоя голова, когда ты ей ляпнул, чтоб делила всё пополам? Бабы такие... шутки не понимают.
— Да какие к чёрту шутки! — рявкнул Дима. — Она первая начала! «Твоя вахта, твои деньги, мне даже отчитываться о них не хочешь». А на что отчитываться? Двушку в ипотеку взяли, мог бы и однушку, но нет — ей подавай две спальни. Пока на вахте пашешь, она что, цветочки нюхает?
— Ну ваще-то с Машкой сидит...
— Так Машке уже пять! В садик ходит! — Диму как прорвало. — Ты прикинь, прихожу с вахты, первый день дома. Я задубевший весь, не спал толком. А она мне с порога: «Тебе Машкины кроссовки не нравятся? Почему ты их фоткать не стал?» Какие, на хрен, кроссовки? Я там, в тундре, аж синий от усталости, а ей кроссовки подавай!
Витёк молчал, ковыряя этикетку на бутылке.
— Потом скандал. Она орёт, что я её не слушаю, ей внимания не хватает. «Ты даже не помнишь, что я тебе писала!» А я чё, должен помнить каждое сообщение? Их там тыща была за три месяца. И вот тогда я ляпнул... — Дима со вздохом закрыл глаза. — «Давай разведёмся и поделим всё по-честному, раз тебе так моя зарплата важна».
— И она...
— И она согласилась. Вот так вот сразу, — пальцы Димы побелели на горлышке бутылки. — Я думал, поорёт и успокоится. А она собрала вещи, взяла Машку и свалила. Заявление на развод подала.
В наступившей тишине стало слышно, как капает вода из крана.
— Так ты это... любишь её ещё? — осторожно спросил Витёк.
Левое веко у Димы начало дёргаться.
— Да причём тут это, — буркнул он. — Я просто... Я же не думал, что она так буквально всё поделит. Мне эта мебель даром не сдалась, но Машке каково? Это же дурь какая-то.
— Так ты не из-за мебели бесишься, — Витёк хмыкнул. — А из-за того, что она тебя так просто отпустила.
Дима уставился на друга, открыл рот, чтобы послать его, но вместо этого выдавил:
— Я Машку хочу увидеть.
Дверь открыла тёща. Поджала губы, но молча пропустила внутрь.
— Папа! — Машка с разбегу врезалась в ноги, обхватила их маленькими ручонками.
У Димы что-то сжалось в груди. Он присел, обнял дочь, почувствовал запах её волос — карамельный шампунь, тот самый, который он привёз три вахты назад.
— Привет, малая! Как ты тут?
— Нормально, — она стянула с его шеи шарф. — А ты почему так долго не приходил? Мама сказала, ты занят.
Дима поймал взгляд бывшей жены, стоявшей в дверях кухни. В груди плеснуло горячим.
— У тебя кроссовки новые, — сказал он, разглядывая белые кеды с единорогами. — Красивые.
Машка просияла.
— Это мама купила! А ещё у меня рюкзак новый с принцессой! Показать?
— Покажешь, — Дима выпрямился. — А сейчас беги пока в комнату, ладно? Мне нужно с мамой поговорить.
Юля по-прежнему стояла в проёме кухонной двери, опираясь плечом о косяк. Неестественно прямая спина, руки скрещены на груди.
— Привет, — сказал Дима.
— Привет, — она даже не улыбнулась. — Ты надолго?
— Это зависит от разговора, — он подошёл ближе. — Можно?
На кухне было тепло и пахло ванильными кексами — любимыми Машкиными. У тёщи своя однушка, маленькая совсем. Но уютная. И с мебелью, в отличие от их квартиры.
— Тебе чай сделать? — спросила Юля механически.
— Не надо, — он сел за стол, положил руки на клеёнку. Заметил, что из-под ногтей не до конца отмыта краска — вчера красил стены в пустой Машкиной комнате, готовясь к её возвращению. — Я насчёт мебели...
— Можешь забрать, — перебила Юля. — Я как раз хотела сказать. Мама всё равно собиралась переезжать к тёте Гале, у неё там трёшка пустует после смерти мужа. Так что мебель нам тут лишняя, девать некуда.
— Да при чём тут мебель! — рука Димы дёрнулась, задела кружку на столе. Юля машинально подхватила её, не дав упасть. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. — Я о нас.
— А что «нас»? — она поставила кружку подальше от края. — Ты сам сказал — давай разведёмся. Я согласилась. Всё, точка.
— Но не из-за каких-то грёбаных кроссовок же! — Дима понизил голос, вспомнив про Машку.
Юля усмехнулась. Как-то криво, одним уголком рта.
— Конечно нет. Из-за тысячи таких кроссовок, — она потёрла переносицу. — Знаешь, что меня добило? Что ты даже не помнил, о чём я тебе писала. Три месяца. Каждый день. А ты даже не читал.
— Ну я же на вахте был, — пробормотал он. — Там связь плохая...
— На звонки время находил, — она пожала плечами. — А мои сообщения будто в пустоту уходили. И так от вахты к вахте, год за годом.
— Юль, — он положил руку поверх её ладони. Запястье у неё совсем худое, жилка бьётся. — Я идиот, да. Мне просто казалось, что всё нормально. Что так и должно быть.
— Нормально для кого? — она не отняла руку, но пальцы остались неподвижными. — Ты приезжаешь домой как в гостиницу. Привозишь подарки, как будто откупаешься. А потом удивляешься, что я психую из-за каких-то кроссовок... которые, между прочим, были первым, что Машка сама выбрала. Она неделю ждала, что ты их заметишь. Фотки тебе слала.
У Димы внезапно заложило правое ухо — прямо как в самолёте, когда высоту набирают. Он потряс головой.
— Я всё исправлю, — сказал он неожиданно хрипло. — Правда. В смысле, если ты... если мы...
Юля наконец пошевелила пальцами под его ладонью. Не отняла руку — перевернула, сжала его пальцы.
— Не знаю, — сказала она устало. — Честно, не знаю. Просто... мне нужен не чемодан с подарками раз в три месяца. А чтобы ты здесь был. По-настоящему.
За стеной раздался грохот, потом звонкий Машкин смех и ворчание тёщи.
— Я понял, — Дима сглотнул комок в горле. — Я уже говорил с начальством. Есть вакансия в технадзоре. Пятидневка, нормированный день. Денег, конечно, меньше, но...
— Но зато ты будешь дома? — она подняла на него глаза. В них впервые мелькнуло что-то, похожее на надежду.
— Буду, — он кивнул. — Только... может, начнём с малого? Давай я вас домой заберу? Я там стены уже покрасил, и кровать Машкину собрал. Новую купил.
— Кровать купил, а про нас даже не спросил, — Юля покачала головой, но губы дрогнули в слабом подобии улыбки. — Ты неисправим, Диман.
— Так вы вернётесь?
Юля высвободила руку, встала. Дима напрягся.
— Мам, — крикнула она. — Мы с Машкой сегодня домой поедем. Поможешь вещи собрать?
Ключ повернулся в замке со знакомым скрипом. Дима пропустил вперёд Машку с плюшевым единорогом в обнимку. Юля зашла следом, неся небольшую сумку.
— Ну привет, родные стены, — сказал Дима, оглядывая полупустую прихожую.
Квартира была ещё почти пустая. Но в детской уже стояла новая кровать с балдахином. На кухне — стол и два стула. В спальне — матрас, застеленный пледом.
— Мне нравится, — сказала вдруг Юля, проводя рукой по свежевыкрашенной стене детской. — Чистый лист. Можно всё заново начать.
У Димы снова заложило ухо, а горло сдавило. Как от перепада высоты. Он столько хотел сказать, но не находил слов. Машка уже вовсю скакала на кровати, проверяя новый матрас.
Дима молча взял руку Юли. И впервые за всё это время почувствовал — теперь он действительно дома.