Георгий Евсеевич стоял в проходе зрительного зала, опершись дрожащей рукой на подлокотник одного из кресел. Сегодня отгремел концерт в Доме Культуры, посвященный празднованию годовщины Победы в ВОВ. Он не смог присутствовать. Не потому что не хотел, а потому что запретили петь: «— Не по стандарту, не тот формат! У нас молодые коллективы, дети будут выступать. Репетировали по несколько месяцев», — отвечала режиссёр-постановщик, следившая за тем, как украшают сцену к концерту. То и дело теребя свои обесцвеченные волосы, она шлепала напомаженными губами, командуя, кому и куда идти. «— Позвольте мне хотя бы на гармони сыграть, я не буду петь. Я не подведу», — умоляюще глядел он на дамочку, но та даже не удосужилась повернуться. Расхаживая туда-сюда по залу на высоченных каблуках, сверкая пышной грудью, отвлекающей работников, режиссёр грубо отрезала: «— Всё, не тратьте моё время». Георгий Евсеевич со слезами на глазах вышел на улицу, не зная, что теперь делать. Весь его смысл был в песня