Я немного нечеловек. Был бы полностью человек, я б просто поплакал бы и забыл. Я же пленился такими, как Выготский. Вы не представляете, как он меня удивил, поймав меня на другом нечеловечестве: всем детям нравится Стрекоза, а я был за Муравья. Мама воспитывал меня одна, в послушании, и я такой и получался. Я даже по малой нужде пойти – просил у неё разрешения. А тут – нравоучение. Ну, значит, я и нравоучусь. Вот и за Муравья.
Но как мудр тот, кто почуял, что тут противоречие и сделал из этого открытие в такой науке как психология.
Когда я стал тренироваться стать таким же мудрым, я обнаружил безумную трудность нахождения противоречивости, хоть она лежит на поверхности. – Так странно…
Может, надо перечитать это стихотворение с внутренней задачей (уже нечеловеческой) заметить, нет ли и тут противоречивости.
Михаил Луконин
Коле Отраде
Я жалею девушку Полю.
Жалею
За любовь осторожную:
«Чтоб не в плену б!»
.
За:
«Мы мало знакомы,
не надо,
не смею...»
За ладонь,
отделившую губы от губ.
Вам казался он:
летом — слишком двадцатилетним,
Осенью —
рыжим, как листва на опушке,
Зимой, на морозе,
является в летнем,
А весною — были веснушки.
А когда он поднял автомат,—
вы слышите? —
Когда он вышел,
дерзкий,
такой, как в школе.
Вы на фронт
прислали ему платок вышитый,
Вышив:
«Моему Коле!»
У нас у всех
были платки поименные,
Но ведь мы не могли узнать
двадцатью зимами,
Что когда на войну уходят
безнадежно влюбленные,
Назад
приходят
любимыми.
.
Это все пустяки, Николай,
если б не плакали.
Но живые
никак представить не могут:
Как это, когда пулеметы такали,
Не жить?
Не слышать тревогу?
Белым пятном
на снегу
выделяться,
Руки не перележать и встать не силиться,
Не видеть,
как чернильные пятна
повыступили на пальцах,
Не обрадоваться,
что веснушки сошли с лица?!
.
Я бы всем запретил охать.
Губы сжав — живи!
Плакать нельзя!
Не позволю в своем присутствии
плохо
Отзываться о жизни,
за которую гибли друзья.
Николай!
С каждым годом
он будет моложе меня,
заметней,
Постараются годы
мою беспечность стереть.
Он
останется
слишком двадцатилетним,
Слишком юным
для того, чтоб стареть.
И хотя я сам видел,
как вьюжный ветер, воя,
Волосы рыжие
на кулаки наматывал,
Невозможно отвыкнуть
выискивать виноватого,
Как нельзя отказаться
от движения вместе с Землею.
.
Мы суровеем,
Друзьям улыбаемся сжатыми ртами,
Мы не пишем записок девочкам,
не поджидаем ответа...
А если бы в марте,
тогда,
мы поменялись местами.
Он
сейчас
обо мне написал бы
вот это.
1945 год
Не получается. Не могу оторваться от той-секундности. Не понятно… За чей плен она боится? За его? Не за свой же, раз спустя время она ему платок на фронт прислала? Она ж далеко в тылу… И как он ей казался двадцатилетним, когда они из одной школы? Ей было 15 лет, когда она его, старшеклассника 17-летнего заметила? Она его полюбила в ожидании за три года войны? Почему Коля безнадёжно влюблённый? Потому что «не надо, / не смею» и так и уехал на фронт, нецелованный? Но они ж переписываются. Почему его любовь безнадёжна? Потому что война не даст любви торжествовать? И – неужели смерти как-то нет, раз Поля любит Колю и после войны?!? Мёртвого. Как и пока не убили – с видениями в виде его: рыжего (каким он и был) – осенью, зимой – почему-то в летнем (как тогда, когда прощались). Нет смерти-то! Раз есть память. Но и нет торжества любви. И не за то ли лирический герой жалеет Полю? – Всё так запутано, как в настоящей жизни…
Какие, к чёртовой матери, противоречия!?.
Или то и противоечие, что в материальном виде любви не было, а в идеальном – она была. А возвышение чувств от этого столкновения – какое-то соединение несоединимого. Как поцелуй через ладонь. Ведь её ж ладонь чувствовала его губы, Ведь его губы чувствовали е ладонь.
Что, Господи, ты сжалился надо мной, атеистом? Разрешил мне, нечеловеку, назвать идеостиль этого сразу-послевоенного стихотворения… Барокко.
.
Люди прочтут. Пожмут плечами. И… Что? – Никчемно это?
31 марта 2025 г.
