Я толкнула дверь подъезда, сумка с командировочными шмотками билась о колено, а в горле стоял ком от трёх месяцев разлуки. Домой, наконец-то домой!
Три часа в душном поезде, запах пота и дешёвого кофе, а теперь — родной порог. Ключ в замке повернулся с хрустом, но дверь не поддалась. Я надавила сильнее — заперто. Новый замок? Сердце заколотилось, я забарабанила кулаком по дереву, крикнула:
— Егор! Открывай, это я, Олеся!
Шаги за дверью — тяжёлые, ленивые. Щёлкнула задвижка, и вот он, мой муж, стоит в проёме — в старой майке, с небритым лицом и бутылкой пива в руке. Глаза мутные, как лужа после дождя.
А рядом — она. Инна. Худая, с крашеными рыжими волосами, в моём халате — том самом, с ромашками, который я сама стирала перед отъездом.
— Ты чего тут орёшь? — Егор скривился, шагнул вперёд, загораживая проход. — Уходи, Олесь, нечего тебе тут делать.
Я замерла, сумка выскользнула из рук, шлёпнулась на пол. Уйти? Это мой дом! Наш дом!
— Ты спятил?! — я рванулась к нему, но он оттолкнул меня, грубо, как чужую. — Егор, я с командировки вернулась, три месяца пахала, а ты мне — уходи?! Что за бред? Отойди, дай зайти!
Он усмехнулся, сделал глоток пива, а Инна за его спиной хихикнула — тихо, противно, как мышь в углу.
— Зайти? Куда, Олесь? — он вытер рот тыльной стороной ладони. — Квартиру я продал. Всё, нет её. Так что вали, не позорься.
Мир рухнул. Продал? Нашу квартиру? Ту, что мы вместе брали, за которую я ночами сидела над отчётами, чтобы ипотеку закрыть? Я шагнула к нему, голос дрожал от ярости:
— Ты что сказал, гад?! Продал?! Это наш дом, Егор! Мой тоже! Ты не имел права!
— Имел, — он оскалился, глаза блеснули злобой. — Доверенность помнишь? Ты ж сама мне её показывала, перед отъездом. Всё законно, Олесь. Деньги я взял, а ты — вон, на улицу.
Я задохнулась. Доверенность… Да, было такое. Он тогда клянчил: «Олесь, вдруг что оформить надо, подпиши, а то без тебя не справлюсь». А я, дура, поверила. Подписала, обняла его на прощание, а он… он воткнул мне нож в спину!
— Деньги?! — я закричала, сжала кулаки. — Куда ты их дел, сволочь? На эту шлюху потратил?! — я ткнула пальцем в Инну, она вздёрнула подбородок, шагнула ближе.
— Следи за языком, корова, — Инна выплюнула слова, скрестила руки на груди. — Это теперь мой дом. Егор меня выбрал, а ты — чемодан, вокзал, катись.
— Твой дом?! — я бросилась на неё, но Егор перехватил меня, схватил за плечи, встряхнул так, что зубы клацнули.
— Хватит орать! — он рявкнул, пивной запах ударил в лицо. — Уматывай, Олеся, пока в полицию не позвонил! Всё, конец тебе тут!
Я вырвалась, ударила его по груди, слёзы жгли глаза, а внутри всё кипело.
— Конец мне?! — голос сорвался на визг. — Это тебе конец, мразь! Десять лет я с тобой жила, пахала, а ты меня выкинул, как мусор?! Где мои вещи, Егор? Где всё, что я тут оставила?!
— Вещи? — он засмеялся, хрипло, зло. — На помойке. Или продал. А что не продал, Инна носит. Видишь, халатик? Ей идёт, правда?
Инна крутанулась, как на подиуме, и я потеряла контроль. Рванулась к ней, вцепилась в волосы, она завизжала, замахала руками. Егор схватил меня сзади, оттащил, швырнул к стене.
— Ты психичка! — он орал, лицо покраснело. — Вон отсюда, или башку тебе проломлю!
Я сползла по стенке, колени дрожали, сумка валялась у ног. Инна стоял, а Егор хлопнул дверью — громко, как выстрел. Тишина. Только сердце колотилось в висках, да слёзы текли по щекам. Продал. Выгнал. И эта рыжая тварь в моём халате…
***
Мы с Егором познакомились в двадцать пять. Я тогда работала в конторе, считала накладные, он был водителем — высокий, с тёмными глазами и привычкой насвистывать шансон. Весёлый, простой, из тех, кто всегда протянет руку. Поженились через год, взяли ипотеку на двушку — обшарпанную, но свою.
Я любила её: сама обои клеила, занавески шила, мечтала о детях. Но детей не вышло — врачи только руками разводили, а Егор со временем замкнулся. Начал выпивать, срываться. «Жизнь дерьмо, Олесь», — говорил он, глядя в пустоту. Я терпела, тянула нас двоих — брала подработки, ездила в командировки. А он… он, видно, давно меня списал.
Командировка в Питер была шансом — три месяца, хорошие деньги. Я уезжала с надеждой: вернусь, и всё наладим. Звонила ему, писала, а он отвечал вяло: «Да нормально всё, Олесь, не парься». Не парься, ага. Пока я там горбатилась, он тут с Инной крутил. Соседи потом шептались: она сразу после моего отъезда заявилась, с чемоданом, как хозяйка. А я, дура, ничего не замечала.
***
Я встала, схватила сумку, стукнула в дверь ещё раз — кулаки саднили.
— Егор, выходи, трус! — кричала я, голос хрипел. — Ты мне в глаза скажи, как ты это сделал! Как ты меня предал?!
Дверь приоткрылась, он высунулся, злой, как пёс на цепи.
— Чего тебе ещё, психопатка? — он сплюнул на пол. — Всё сказал. Катись к маме своей, или где там ночевать будешь. Мне плевать.
— Плевать?! — я шагнула к нему, но он захлопнул дверь, а из-за неё донёсся визгливый смех Инны. И всё. Точка.
Я спустилась вниз, ноги подгибались, в горле ком. На улице ветер швырял в лицо мелкий дождь, а я стояла, смотрела на окна — наши окна, где теперь чужая жизнь. Что делать? Куда идти? Внутри всё кричало: борись, Олеся, не сдавайся! Но сил не было. Пока не было. Я сжала кулаки, вытерла слёзы. Он ещё пожалеет. Оба пожалеют. Это мой дом, моя жизнь — и я их назад верну. Или хотя бы отомщу.
Я стояла под дождём, капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами, а в голове крутился один вопрос: как он мог? Как этот человек, с которым я делила постель, мечты, десять лет жизни, превратился в такого… зверя?
Сумка промокла, тяжёлая, как моя душа, а ноги сами понесли меня к подъездной лавке. Села, уставилась на мокрый асфальт, где отражались тусклые фонари. Надо что-то делать, Олеся, — шептала я себе. — Нельзя так просто сдаться. Но что? Звонить маме? На шею родителям сесть? Стыдно. Да и что она скажет? «Я ж тебе говорила, Олесь, ненадёжный он»?
Сверху, из окна нашей — уже не нашей — квартиры, донёсся смех. Её смех. Инны. Пронзительный, как ржавый гвоздь по стеклу. И его голос — низкий, довольный. Они там… что? Пиво пьют? На моём диване сидят? В моей жизни копаются?
Я вскочила, кровь ударила в виски, и я, не думая, рванула обратно к подъезду. Набрала код — он, слава богу, не сменился — и влетела на лестницу. Поднялась на третий этаж, грудь ходуном ходила, и заколотила в дверь так, что кулаки загудели.
— Егор! Открывай, мразь! — орала я, не сдерживаясь. — Ты мне в лицо скажешь, как ты это провернул! Выходи, трус!
Дверь распахнулась, и он вывалился на площадку — в той же майке, с той же бутылкой, только глаза ещё злее.
— Ты совсем охренела?! — он шагнул ко мне, пивная пена капнула на пол. — Я ж сказал — вали! Чего тебе ещё?
— Чего мне?! — я ткнула пальцем ему в грудь, голос дрожал, но я не отступала. — Ты мне жизнь сломал, Егор! Квартиру продал, вещи мои выкинул, эту шлюху сюда притащил! Как ты посмел, а?! Объясни!
Из-за его спины высунулась Инна — в моём халате, с растрёпанной чёлкой и сигаретой в руке. Она выдохнула дым, скривила губы.
— Чё орёшь, ненормальная? — процедила она. — Егор теперь со мной, ясно? Ты ему никто. Проваливай, пока по шее не получила.
— По шее?! — я рванулась к ней, но Егор перехватил меня за руку, сжал так, что я охнула. — Это ты по шее получишь, тварь! Это мой дом! Мой муж! Ты кто такая, чтобы тут хозяйничать?!
— Хватит! — Егор встряхнул меня, отшвырнул к перилам. — Ты мне не жена больше, Олеся! Надоела ты мне — с твоими командировками, с твоими нотациями!
Я ударила его — ладонью по щеке, звонко, с оттяжкой. Он отшатнулся, схватился за лицо, а Инна взвизгнула, бросилась к нему.
— Ты психичка! — заорала она, ткнула в меня пальцем. — Егор, гони её, пусть катится!
— Да я сама уйду! — крикнула я, голос сорвался. — Но ты, Егор, ещё пожалеешь! Я тебя в суд затащу, всё назад верну! Ты у меня попляшешь, гад!
Он выпрямился, глаза сверкнули, и вдруг… засмеялся. Хрипло, зло, как будто я шутку рассказала.
— В суд? — он сплюнул на пол. — Давай, попробуй, Олесь. Докажи, что я не прав был. Доверенность твоя, подпись твоя — всё чисто. А теперь вали, пока я тебя вниз не спустил!
Инна захлопнула дверь, а я осталась стоять — мокрая, растрёпанная, с гулом в ушах. Снизу выглянула соседка, тётя Вера, в халате и тапках, лицо перепуганное.
— Олеся, что ж это творится? — она всплеснула руками. — Ты чего орёшь? Заходи ко мне, успокойся…
— Успокоиться?! — я повернулась к ней, слёзы текли ручьём. — Он квартиру продал, тёть Вер! Меня выгнал! С этой… с Инной живёт! Где мне успокоиться, а?!
Она охнула, подскочила ко мне, схватила за локоть.
— Да ты что? Как же так, Олеся? Пойдём, пойдём, чаю налью, разберёмся…
Я вырвалась, покачала головой.
— Не надо чая, тёть Вер. Я разберусь. Сама.
Села на лавку во дворе, дождь лил сильнее, но мне было всё равно. В голове крутилось: как жить? Куда идти? У мамы в деревне места нет, сестра в однушке с двумя детьми — не вариант. А он… он с Инной там, в моём доме, на моих подушках спит!
Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Нет, Егор, так просто ты не отделаешься. Я найду адвоката, я подам в суд, я вытрясу из тебя всё — до копейки! Пусть Инна твоя радуется, пока может. Это ещё не конец.
Телефон завибрировал в кармане — подруга, Ленка. Я сняла трубку, голос дрожал:
— Лен, это я… Егор квартиру продал. Меня выгнал. Что делать, а?
— Чтооо?! — она ахнула, затараторила. — Олеся, ты где? Бери такси, ко мне езжай! Это что ж за мразь такая? Мы его засудим, слышишь? Приезжай, сейчас всё решим!
Я кивнула, хоть она и не видела, вытерла лицо рукавом. Ленка права. Надо ехать. Надо бороться. Я встала, подхватила сумку, шагнула к дороге. Дождь хлестал, но внутри что-то загорелось — не злость уже, а сила. Он думал, сломал меня? Нет, Егор. Это ты сломался.
А я ещё верну своё. Или хотя бы заставлю тебя пожалеть, что вообще со мной связался.
Дождь лил как из ведра, но я уже не замечала. Такси подъехало, я плюхнулась на заднее сиденье, бросила сумку рядом. Водитель — лысый мужик с добрыми глазами — глянул в зеркало:
— Куда, красавица?
— К подруге, — буркнула я, назвала адрес Ленки. Машина тронулась, а я смотрела в окно, где мелькали мокрые дома, и думала только об одном: не сдамся. Егор с Инной там, в тепле, а я — на улице, как собака? Нет уж, это мой дом, моя жизнь, и я их назад выгрызу, хоть зубами!
У Ленки было тесно, но уютно. Она суетилась — чайник поставила, плед на меня накинула, сама села напротив, глаза круглые от возмущения.
— Ну ты даёшь, Олесь! — она хлопнула ладонью по столу. — Это ж надо додуматься — квартиру продать, пока ты в Питере горбатилась! Да он подлец, каких поискать! А эта Инна кто вообще?
— Любовница, — я сжала кружку, обжигая пальцы. — Пока я там была, она в мой дом влезла. В моём халате ходит, представляешь?
Ленка присвистнула, подскочила, начала ходить по комнате.
— Всё, Олеся, берём адвоката! У меня брат двоюродный, юрист, сейчас ему позвоню. Доверенность, говоришь? Посмотрим, что там за доверенность. Может, подделка, может, срок вышел — разберёмся!
Я кивнула, внутри затеплилась надежда. Ленка — она такая: маленькая, шустрая, с вечно растрёпанным хвостом и характером, как у бульдога. Если взялась, не отпустит. А я… я устала, но сдаваться не собиралась.
Через неделю мы сидели в офисе у её брата, Вадима.
Молодой, лет тридцать, в строгом костюме, но с доброй улыбкой. Он листал бумаги, которые я привезла из дома перед командировкой, хмурился, что-то чиркал ручкой.
— Доверенность настоящая, Олеся, — наконец сказал он, отложил листок. — Но есть нюанс. Егор продал квартиру без твоего согласия на конкретную сделку. Это нарушение. Плюс, ты в браке, имущество общее. Можем оспорить.
— Оспорить? — я выпрямилась, сердце заколотилось. — То есть я могу что-то вернуть?
— Часть точно, — он кивнул. — Половины доли тебе по закону положено. Если докажем, что он действовал втайне и в ущерб тебе, суд может сделку частично отменить. Но готовься — Егор будет брыкаться.
— Пусть брыкается, — я сжала кулаки. — Лишь бы своё назад забрать.
Суд тянулся два месяца.
Егор явился на первое заседание — небритый, в мятой куртке, с Инной под руку. Она сидела, задрав нос, будто королева, а он пыхтел, врал судье: «Олеся сама мне всё доверила, я в своём праве». Я смотрела на него и не узнавала — где тот парень, что цветы мне дарил? Где мой Егор, который клялся, что мы навсегда? А теперь — чужой, злой, с этой рыжей змеёй рядом.
Вадим был на высоте — бумаги, свидетели, мои командировочные справки. Доказал, что я не знала о продаже, что деньги Егор спустил неизвестно куда. Инна шипела сзади: «Врёт она всё!», но судья — строгая тётка с седым пучком — только бровь поднимала. А потом — решение.
Половина квартиры — моя. Сделку частично признали недействительной, Егору пришлось выплатить мне компенсацию за мою долю. Не всё, но хоть что-то.
Я стояла у подъезда — того самого, где всё началось. Дождя уже не было, солнце пробивалось сквозь тучи, и я держала в руках конверт с деньгами. Не миллионы, но хватит, чтобы снять жильё, начать заново. Егор вышел из подъезда, заметил меня, остановился. Инна тянула его за руку, шипела что-то, но он отмахнулся, шагнул ко мне.
— Чего тебе ещё, Олесь? — голос усталый, но злой. — Всё ж отсудила, радуйся.
— Радуюсь, — я посмотрела ему в глаза, холодно, твёрдо. — Это ты теперь думай, как с ней жить, когда денег нет. Продал мою жизнь, Егор, а свою заодно профукал.
Он открыл рот, хотел что-то сказать, но я развернулась и пошла прочь. Инна закричала вслед: «Дура, вернёшься ещё!», но я даже не обернулась. Пусть орут. Пусть злятся. Я своё вернула — не квартиру, но часть себя. Ту, что он пытался растоптать.
У Ленки дома мы открыли бутылку вина. Она подняла бокал, улыбнулась:
— За тебя, Олесь. За новую жизнь!
Я чокнулась с ней, сделала глоток. Горьковато, но тепло разлилось по груди. Новая жизнь… Да, пожалуй, так и будет.