— Зачем оделась так вульгарно? — спросила Иннеса Викторовна, глядя на пятно от чая, что расплылось по скатерти. Ее пальцы, узловатые от времени, теребили край салфетки, сминая его в комок, будто это могло стереть раздражение, копившееся с утра.
Илона стояла у окна, обхватив себя руками. На ней было платье — красное, короткое, с вырезом, от которого щеки Иннесы Викторовны багровели каждый раз, когда она его видела. Илона купила его в тот день, когда Максим впервые ушел. Тогда она стояла в магазине, смотрела на себя в зеркало и думала: «Пусть увидит, что теряет». Сегодня она надела его снова. Не для него. Для себя.
— Это мое тело, — отрезала Илона, глядя на улицу, где ветер гнал по асфальту мокрые листья. Голос у нее сорвался, и она тут же кашлянула, пряча дрожь. — Я не обязана перед вами отчитываться.
Иннеса Викторовна шумно выдохнула. В комнате пахло сыростью и чем-то терпким — то ли от вчерашнего супа, что Галина забыла убрать в холодильник, то ли от старого паркета, который скрипел под ногами, как живое эхо прошлого. Дом был тесным, с облупившейся краской на стенах и окнами, что пропускали сквозняк. Даже чай с бергамотом, который она пила каждый вечер, не мог прогнать холод.
— Твое тело, говоришь? — Иннеса Викторовна подняла взгляд. Глаза у нее были мутные, но колючие, как шипы шиповника. — А то, что Максим из-за тебя спать перестал, это тоже твое?
Илона резко обернулась. Каблуки цокнули по полу, звук раскатился по комнате.
— Он не из-за меня не спит. Из-за вас. Вы ему мозг выносите своими нотациями. — Она шагнула к столу, уперлась ладонями в столешницу так, что ногти впились в дерево. — Вы хоть раз его спросили, чего он хочет? Или только командуете, как собачке?
Иннеса Викторовна сжала салфетку сильнее. Костяшки побелели. Она молчала, но в этом молчании было что-то густое, как туман, — слова рвались наружу, но застревали где-то в груди.
Максим сидел наверху, в своей комнате. Дверь была приоткрыта, и голоса снизу долетали обрывками. Он крутил в руках телефон — старый, с треснувшим стеклом. Открыл фото: он и Илона на озере. Она смеялась, щурясь от солнца, а он смотрел на нее и думал, что это навсегда. Теперь он смотрел на экран и не понимал, что чувствует.
Мать опять начала. Она не любила Илону с первого дня. Помнила, как та пришла в рваных джинсах и с розовой помадой, а Иннеса Викторовна тогда сказала мужу, покойному Виктору: «Эта нам семью развалит». Виктор только посмеялся, а она с тех пор ждала подтверждения своих слов. И вот дождалась.
Максим потер виски. Голова трещала. Вчера Галина, соседка, принесла пироги и шепнула, что Илону видели в этом платье у кафе, с каким-то парнем. «Люди болтают», — добавила она, а Максим промолчал. Но ночью он не спал — лежал и смотрел в потолок, гадая, правда ли это.
Дверь хлопнула. Виолетта вернулась из школы. Ей было шестнадцать, и она ненавидела этот дом больше всех. Рюкзак упал у порога, она прошлепала в кроссовках на кухню и замерла, глядя на Илону и Иннесу Викторовну.
— О, снова шоу, — бросила Виолетта, открывая холодильник. Достала йогурт, сорвала крышку и начала есть, стоя у плиты. — Может, уже перестанете?
— Здороваться кто тебя учил? — процедила Иннеса Викторовна.
— Привет, — Виолетта чиркнула ложкой по пластику и ушла к себе, хлопнув дверью так, что старая люстра в гостиной качнулась.
Илона усмехнулась. Ей нравилась Виолетта — резкая, как нож, не то что остальные, кто прятал мысли за молчанием и вздохами.
— Вот видите, — сказала она, глядя на свекровь. — Даже она от вас устала.
— А ты? — тихо спросила Иннеса Викторовна. В ее голосе не было злости, только что-то тягучее, как смола. — Ты же видишь, что Максиму с тобой не по пути. Зачем мучаешь его?
Илона открыла рот, но слова застряли. Она отвернулась к окну. За стеклом сгущались сумерки, и капли дождя стучали по подоконнику, как нетерпеливые пальцы.
Максим спустился, когда крики стихли. Илона стояла у раковины, яростно терла ложку, хотя та уже блестела. Вода капала ей на рукава, оставляя темные пятна.
— Ты чего? — спросил он, остановившись в дверях.
Она не ответила. Просто терла ложку, пока пальцы не покраснели. Максим шагнул ближе, протянул руку, но замер на полпути. Вместо этого он прислонился к стене и смотрел на нее.
— Я говорил с матерью, — сказал он наконец. — Она хочет, чтобы ты ушла.
Илона выключила кран. Ложка звякнула о раковину.
— А ты чего хочешь? — спросила она, глядя ему в глаза. В ее голосе дрожала ниточка надежды, тонкая, как паутина.
Максим почесал затылок. Он всегда так делал, когда терялся. Ему было тридцать два, а он до сих пор не мог сказать матери «нет». Илона ждала, но он молчал, и это молчание резало ее острее слов.
Ночью Иннеса Викторовна сидела в гостиной. Свет выключен, плед на коленях, в руках — чашка с холодным чаем. Она вспоминала Виктора. Как он смеялся, когда она ворчала на молодых. «Дай им жить», — говорил он. А она не умела. Хотела для Максима лучшего — тихую жену, уютный дом. Не Илону с ее платьем и взглядом, полным вызова.
Утром Илона собрала сумку. Немного вещей — джинсы, кофта, зубная щетка. Прощаться не стала. Вышла на крыльцо, вдохнула сырой воздух и пошла прочь. Красное платье осталось висеть в шкафу, как чужая тень.
Максим смотрел из окна. Телефон лежал рядом, но он так и не решился позвонить. Иннеса Викторовна сидела в кухне, водила ложкой по пустой чашке. Виолетта ушла в школу, хлопнув дверью сильнее обычного. Позже зашла Галина, вздохнула и сказала:
— Зря вы так. Нормальная она была, ваша невестка.
Дождь барабанил по крыше, дом снова пах сыростью. Никто не знал, что дальше. Может, Максим однажды наберет номер. Может, Илона простит. А может, этот дом так и останется холодным, с пустым шкафом и скрипящим прошлым.