Глава 1. Особняк на окраине
Я оказался здесь не по зову мифов и не по следам легенд. Один из местных, с которым разговорился случайно — кажется, он подвозил меня пару километров до соседней деревни — упомянул: “Там есть старый дом, стоит уже десятилетиями пустой. Никто туда не суётся. Все двери заколочены.” Он сказал это мимоходом, не делая акцента. Но в его голосе что-то дрогнуло. Не страх, нет. Скорее… нежелание вспоминать.
Я не стал задавать лишних вопросов. Просто приехал.
Дорога была обычной — серпантин среди виноградников, затем бетон сменился пыльной гравийкой, потом — только следы от колёс и низкие заросли. Дом появился не сразу: его скрывали деревья, разросшиеся плотной стеной. И когда я, наконец, увидел его сквозь листву, остановился.
Это был особняк. Не вилла, не фермерский дом, а именно особняк — массивный, симметричный, с двумя этажами, со следами былой респектабельности, скрытой теперь под выцветшей краской и трещинами в штукатурке. Он стоял на приподнятой площадке, обнесённой низкой бетонной стенкой. Центральный вход находился в глубокой нише между двумя выступающими крыльями, а с фасада свисала старая металлическая лампа, давно не работавшая.
“Есть дома, которые просто старые. А есть такие, которые как будто… наблюдают.”
Фасад был бледно-охристого цвета, с облупившейся краской, местами потемневшей от влаги. Окна первого этажа — закрыты ставнями и заколочены досками. Второй этаж — с высокими, прямоугольными проёмами, частично разбитыми, но стекло всё ещё держалось. Местами — трещины, но в целом здание выглядело устойчиво, как будто само время не решается окончательно его уничтожить.
Я прошёл вдоль стены и осмотрел периметр. Всё выглядело так, словно люди покинули это место внезапно, но… тщательно. Не было следов вандализма, ни одного граффити, ни разбитых бутылок. Всё вокруг — слишком тихо. Ни птичьего щебета, ни шелеста листвы. Воздух плотный, вязкий, с запахом плесени и сухой земли.
Дверь, как и говорили, действительно была заколочена. Не просто прибита — укреплена старыми досками внахлёст, словно кто-то хотел убедиться, что открыть её будет непросто. Доски были покрыты трещинами, но гвозди держались намертво. То же — с окнами: изнутри вбитые доски, оставляющие лишь тонкие щели, сквозь которые не проникает даже свет.
Я обошёл здание по периметру. На заднем дворе, частично скрытый мусором и ветками, был старый сад. Деревья стояли, как иссохшие скелеты. В глубине — что-то вроде хозяйственного строения или веранды, перекошенной и полуобвалившейся. На земле — разбросанная керамика, ржавая проволока, куски плитки. Сквозь полуоткрытую калитку я вышел к боковой стене — и нашёл окно, которое можно было открыть.
Рама прогнила, стекла давно не было, лишь остатки осколков в углах. За окном — темнота. Слегка нагнувшись, я заглянул внутрь.
В глаза сразу бросился странный порядок. Не безумный хаос, как в обычных заброшках. Наоборот — всё стояло на своих местах. Как будто дом всё ещё живёт.
Я медленно полез внутрь. Ступив на деревянный пол, почувствовал, как он слегка пружинит. В воздухе стоял стойкий запах — смесь пыли, старой древесины и чего-то… органического. То ли затхлой ткани, то ли высохшей травы. Я оказался в небольшой комнате — вроде бы бывшая кладовая или кухня. На стене — остатки старых полок, покрытых пылью. В углу — раковина, под ней скопление паутины.
Проход в соседнее помещение был открыт. Я прошёл дальше.
“Иногда молчание в доме не глухое, а настороженное. Будто он прислушивается к тебе в ответ.”
Следующая комната — столовая. Длинный, тяжёлый деревянный стол, с выщербленными краями. По обе стороны — шесть стульев. Один — опрокинут. На полу — осколки фарфора. В углу — старинный буфет, дверцы открыты. Внутри — пустые бутылки, чашки, несколько пожелтевших салфеток. Паутина тянулась от ручки буфета до угла, но кое-где она была разорвана — будто недавно кто-то прошёл.
Никаких современных следов. Ни пластиковых бутылок, ни мусора. Дом действительно стоял один, в себе, и ни одна нога сюда давно не ступала.
На втором этаже, судя по планировке, должны быть спальни. Лестницу я нашёл сразу — широкая, деревянная, с потёртым поручнем и изогнутыми ступенями. Поднявшись, я оказался в длинном коридоре, уходящем влево и вправо. Свет попадал сюда лишь через трещины в ставнях, но глазам хватало. Обои были тёмными, в угольно-зелёных тонах, местами ободраны. Поверх них — прямоугольные отпечатки: когда-то здесь висели картины. Теперь — только пустота и пыль.
Я открыл первую дверь слева.
Это была спальня. У окна — железная кровать с тонким матрасом. На полу — ржавое ведро. В углу — тумбочка, на ней — засохший кусочек мыла в мыльнице. Паутина — по всем углам. На стене висело зеркало. В нём — я, один, в сером свете.
Но что-то в отражении всё равно казалось лишним. Словно позади стояло ещё что-то. Или кто-то.
Я обернулся. Пусто.
Глава 2. Алтарь и имя
Я продолжал движение по дому, стараясь осмотреть каждую комнату. Где-то — обрушенные полки, где-то — мебель, покрытая слоем пыли, будто снегом. Ничего не выглядело брошенным в спешке. Всё оставлено… аккуратно. Почти с уважением.
Именно так я попал в ту комнату, о которой не знал, что ищу. Комнату с алтарём.
Она находилась в глубине первого этажа, за коридором, ведущим вдоль стены, где почти не было света. Я толкнул дверь, и в лицо пахнуло сухим, чуть сладковатым запахом воска, пыли и старой ткани.
Внутри было тихо. Не той глухой тишиной, что бывает в старых домах, а особенной — как в закрытой церкви. Здесь явно когда-то молились. Не молились — служили.
Алтарь занимал почти всю дальнюю стену. Потемневшее дерево, вырезанное вручную, потрескавшееся, но всё ещё монументальное. В центре — ниша, в которой когда-то стояла фигура. Сейчас она пуста. Вокруг — следы от свечей, потёки воска, копоть. Слева от алтаря — полка с книгами и предметами: сосуды, деревянные коробки, подсвечники. Один из них был перевёрнут. И это была первая вещь в доме, которая казалась нарушенной.
Перед алтарём — стол, накрытый тканью. Потрёпанный, выцветший, но всё ещё держащий форму. На нём — книга. Толстая, с тканевым переплётом, испещрённая мелким почерком. Я открыл её.
Это был не молитвенник. Скорее — личный дневник. Женский. Без обращений, но с описаниями дней. Речь вела одна из жительниц дома — судя по стилю, образованная, сдержанная, немного резкая. Я понял, что имя этой женщины — Эсперанса. Оно появлялось не как подпись, а в теле текста, когда речь шла от третьего лица.
“Сестра Эсперанса вновь проснулась до рассвета. Слушала, как кто-то ходит внизу. Но мы проверили — никто не спускался. Всё было закрыто.”
“Я начинаю думать, что дом помнит всё. Даже если мы забудем. А Эсперанса говорит, что это — его природа. Что стены здесь как губка.”
Почерк становился всё более неровным по мере чтения. Последняя запись была выведена так, будто автор писал в спешке, с дрожащей рукой:
“Он идёт. Не знаю кто. Но Эсперанса сказала, что нам нельзя больше молиться. Только слушать.”
Я закрыл книгу и положил её на место. Внутри появилось странное напряжение — не страх, а как будто присутствие. Будто с момента, как я прочитал имя, что-то в комнате сдвинулось. Или стало смотреть.
Я осмотрел пространство вокруг. Ковёр перед алтарём был протёрт, вмятый, как будто на нём часто стояли на коленях. Одна из свечей была заменена — не как остальные, старая, почти новая. Под алтарём лежал маленький деревянный ящик. Я не стал его открывать.
“Когда находишь имя в доме — оно остаётся с тобой. Даже если ты выйдешь.”
Я вышел из комнаты, но чувство осталось. Имя — Эсперанса — будто зацепилось внутри, как шип. Я не знал, кто она. Монахиня? Настоятельница? Призрак? Или просто человек, ставший символом этого дома?
Но одно я понял точно: это имя не было случайным. И оно ещё появится.
Глава 3. Вино и тишина
Я не сразу заметил проход в подвал. Он оказался скрыт за узкой дверью у задней лестницы. Простая, деревянная, без ручки, с тёмной паутиной в углах. Дверь скрипнула, будто с неохотой, впуская меня в темноту.
Снизу тянуло влагой и холодом. Лестница была каменной, узкой, обвалившейся по краям. Ступени неровные, испещрённые трещинами, покрытыми налётом зелени. Каждый шаг отдавался вглубь с глухим эхом, как в колодец. Когда я спустился на уровень пола, воздух стал совсем другим — густым, плотным, вязким. Словно ты не дышишь, а продираешься через старое, застоявшееся дыхание самого дома.
Помещение оказалось большим. Намного больше, чем казалось сверху.
По обе стороны от меня — массивные дубовые бочки. Шесть, может семь, выстроены вдоль стен. Некоторые — с открытыми крышками, внутри — пустота, но всё ещё отдающая тёмным винным запахом. Другие — закрыты. На одной — латунная табличка с полустёртыми буквами. Разобрать можно было только слово "Esperança". Совпадение? Или эти бочки были как-то связаны с той самой женщиной, чьё имя я уже встречал в доме?
В углу подвала — деревянный стол. На нём — ржавые инструменты: штопор, нож, мерная ложка, бокал с трещиной. Всё покрыто толстым слоем пыли, как будто это не трогали десятилетиями. Но один из стульев был сдвинут, и на полу под ним не было пыли совсем.
“В таких местах даже отсутствие действия — уже действие. Даже тишина звучит, если вслушаться.”
Я прошёл вдоль стены. Пол здесь был земляной, плотный, с пятнами влаги. Местами — сквозняк. Он вырывался из щелей между камней. Где-то рядом должен быть старый вентиляционный выход, но воздух всё равно стоял — влажный, как в погребе, где хранили не только вино, но и воспоминания.
Я осмотрел все углы, все стены. Где-то — остатки каменной кладки, кое-где — деревянные полки, обрушившиеся под тяжестью лет. В одном из углов — старая винтажная дверь, ведущая в небольшую кладовку. Она была приоткрыта. Внутри — пусто. Только крючок на стене и фрагмент верёвки, от которой пахло воском.
Я начал возвращаться к лестнице.
И тогда это произошло.
Шаг.
Один, глухой, с верхнего этажа. Не ветер, не стук дерева. Настоящий шаг по полу. Я остановился. Замер. Слушал.
Ничего.
Но сам факт, что это случилось именно сейчас, в этой глубокой тишине — пробрал до костей.
Я поднялся обратно. Медленно. Поворачивался на каждой ступени, словно кто-то мог появиться позади. Но никого не было. Лестница вела меня обратно в полумрак дома.
На первом этаже всё оставалось на месте. Те же стулья, тот же перевёрнутый табурет, те же картины на стенах. Только вот зеркало в коридоре теперь было слегка приоткрыто — оно висело на петлях, словно дверца, и до этого я был уверен, что оно было ровно. Может, я ошибся. Но теперь оно чуть смотрело в сторону — как будто поворачивалось за мной.
Я прошёл к выходу.
Оглянулся последний раз. Дом стоял в полусумраке. Ставни дрожали от лёгкого ветра. Воздух был плотный, как накануне дождя. Свет начинал тухнуть.
Я не услышал ничего больше. Не почувствовал ни прикосновения, ни взгляда. Но с каждым шагом от дома — мне становилось легче дышать. И только у машины я понял, насколько сильно был напряжён всё это время.
“Некоторые дома умирают, теряя память. А другие — держат её в себе, как вино в дубовой бочке. Чем дольше, тем крепче. Тем тяжелее запах.”
Я не забрал из дома ничего, кроме фотографий и собственных ощущений. На снимках — пустота, пыль, мебель, свет. Обычное забытое здание. Но внутри оно было другим. Оно что-то хранило. Что-то показывало. И, возможно, кого-то ещё — кроме меня.
Я не знаю, кто была Эсперанса. Не знаю, почему всё в доме дышит её именем. Но уверен в одном:
Дом не пустой.