Возвышаясь на ледяной равнине, среди неугасающих полярных зарниц, Альбагора представляет собой замерзший в движении город, словно внезапно остановленный могучим заклинанием. Фонтаны изо льда застои́лись в воздухе, капли воды висят, искрясь в лучах вечной синевы. Ветер здесь застывает в завитках мёртвого воздуха, превращённого в прозрачные нити, по которым можно ходить, как по лестницам. Стены домов отливают серебром, и внутри бурлят зыбкие сны их жителей, застывшие в кристаллах. По вечерам всё пространство наполняется пылью из светящихся снежинок — они медленно пылают, будто мерцающие пожелания, рождаясь из ничего и исчезая без следа.
«В Альбагоре всё было уже»
В аптеке номер девять, на углу улиц Свечиной и Тихой — в самом сердце Альбаго́ры — каждый вечер отмеряли ложку валерианки коту. Звали кота Яков Платоныч: серый, с подтёками мороза на ушах и уважаемой тяжестью в походке. Будто не знал он, что время в городе замерло, и продолжал жить по каким-то своим, исключительно кошачьим, часам.
Аптекарь Фёдор Семёнович, человек пожилой, с бровями как иней над окнами, бодро бормотал ему что-то душевное и неспешное: о каплях, о народных средствах; упрекал за воровство сушёной валерианы, но по доброте своей наперёд прощал. Жена его, Прасковья Емельяновна, сидела у окно́шка, вышивала цветы, похожие на льдинки — всякая ниточка у неё таяла между пальцами, превращалась в нечто искрящееся. Она, в сущности, давно умерла, но, поскольку смерть в Альбагоре тоже застывает, сидела как живая: с аккуратной осанкой, при свете масляной лампы, что не моргала вовсе, огонь в ней был похож на янтарную каплю, зависшую под потолком.
Никто не приходил за лекарствами. Люди в окрестных домах дремали в своих кроватях, заключённых в кристаллы. Кто-то лежал с раскрытой книгой, чей-то палец указывал на последнюю букву фразы, но страница не перевернётся ни когда. Только внук аптекаря, Лёня, мальчик худенький, с надтреснутой гармонью, каждое утро пробирался сквозь плетения застывшего ветра — смешные прозрачные винтовые лестницы — и оставлял у дверей стопку газет.
Газеты, конечно, были вчерашними. Или, быть может, завтрашними — не имело значения. Время в Альбагоре было не то чтобы забыто, скорее — приведено к покою. На обложке всегда улыбался министр просвещения, а под ним стояли новости: «Ветер снова утих» и «На окраинах замечены розовые петухи из инейного сна». Это никому не мешало. Фёдор Семёнович принуждённо кивал и приговаривал: «Значит, петухи… А ведь предупреждали нас… ещё при губернаторе Больке.»
Иногда, когда звёздная пыль особенно пылала — а это случалось по вечерам, сразу после того, как сквозь улицы начинали струиться медленно танцующие снежинки, — в аптеку заходил гость. Всегда один и тот же. Маленький человек с воротником, вытканным из серебра, — Пётр Алексеевич, чиновник седьмого класса, бывший надсмотрщик снежных дел в третьем округе. Он кивал Якову Платонычу, осторожно снимал шляпу и садился у печки, в которой не было огня, но которая странно пахла тертым миндалем и сушёным летом.
— А всё же ведь мы тогда зря их не остановили, — говорил он однажды. — Могли бы отказаться от заклятья. Или… не перевозить сюда храм. Ведь в нём, говорят, и спрятано было время.
Фёдор Семёнович кивал, словно соглашаясь, но больше не отвечал. Он знал давно, что уже поздно — и не потому, что время ушло, а потому, что теперь оно не идёт вовсе.
Изредка по потолку, по чувствительным балкам звенели снежинки. Они пылали, как мерцающие пожелания: кто-то когда-то что-то хотел, может — вернуться, может — проститься, а может — просто поцеловать кого-то в щёку, в коридоре, наспех, у окна. Пожелания вспыхивали, становились лёгкими искрами и падали в пустоту. Там, внизу, под городом, шёл ледяной ветер. Но никто на него давно не обращал внимания. Его было слышно только Якову Платонычу. Он поднимал усы и смотрел в сторону двери — будто кто-то должен был прийти.
Но никто не приходил. В Альбагоре всё было уже. Всё было "тогда".
А теперь — просто стояло и тихо искрилось.