Окно в купе не закрывалось до конца. Витька подложил под него смятую газету, но всё равно дуло прямо в шею. Плацкарт-вагон трясло так, что зубы стучали. Шестеро попутчиков давно храпели, только он таращился в потолок, считая часы до прибытия. Потрёпанная спортивная сумка с вахтовыми деньгами грела бок. Витька то и дело шарил рукой по карману — проверял, на месте ли телефон. Дома наверняка опять нет сети. А может, Катька просто трубку не берёт. За два месяца — ни звонка, ни сообщения. Только перед отъездом буркнула в трубку: «Приезжай, разговор есть».
Память услужливо подкинула их последнюю встречу. Катькины опухшие от слёз глаза, дрожащие руки, щёлкающая зажигалка — никак не прикурить не могла.
— Тошнит меня третью неделю, Вить, — выдохнула она тогда вместе с сигаретным дымом.
Он замер, не донеся кружку с чаем до рта. Поставил так резко, что кипяток выплеснулся на стол.
— Ты это... чего? — губы пересохли мгновенно. — В смысле, ты... мы...
— Да не знаю я! — она раздавила сигарету в блюдце. — Тест ещё не делала. Просто предупреждаю.
А он через три дня уехал. Полночи тогда не спал, всё думал, считал. Потом решил — показалось ей. Мало ли от чего тошнить может. Сообщений её ждал первую неделю, потом в работу с головой ушёл. А когда вспоминал, холодом внутри продирало — жуть какая-то. Какой из него отец? У него самого батя свалил, когда ему пять было. Мать с бабкой вдвоём тянули.
Проводница протопала мимо, загремела титаном. Поезд начал притормаживать. Витька дёрнулся к окну — сквозь липкие разводы на стекле показались знакомые очертания родного посёлка. Сердце забилось где-то в глотке.
От станции до Катькиного дома — пятнадцать минут пехом. Витька тащился как на казнь, натянув капюшон. Майское утро кусалось промозглой сыростью. Ноги увязали в раскисшей глине поселковых улиц. Хотелось жрать, но больше спать. И ещё — перемотать время вперёд. Чтоб уже всё выяснилось и решилось.
Знакомая железная калитка скрипнула противно. Во дворе две куцые яблоньки, которые Катькин отец прошлым летом посадил, уже зацвели. Крыльцо перекосилось ещё сильнее. На веранде горел свет.
Витька постоял, переминаясь с ноги на ногу. Сглотнул вязкую слюну. Щёлкнул зажигалкой, закурил. Сумку у ног бросил. Затянулся так глубоко, что голова закружилась. От каждого шага к двери что-то внутри обрывалось.
Дверь распахнулась раньше, чем он успел постучать.
— Явился, — Катька стояла на пороге в застиранном халате. Острые локти, шея тонкая, волосы в небрежный пучок собраны. А глаза — чужие совсем.
— Ну привет, что ли, — он затоптал бычок, подхватил сумку. — Пустишь?
В кухне пахло молоком и чем-то кислым. Бабка Катькина дремала в углу на раскладушке, телевизор бормотал утреннюю муть. На столе детская бутылочка и банка смеси.
— Ты это... — Витька замер на пороге, не разуваясь. Сердце бултыхнулось куда-то в живот. — Значит, правда?
— А ты как думал? — она отвернулась, загремела чайником. — Восьмой месяц пошёл уже.
— В смысле? — он моргнул, пытаясь сообразить. — Какой восьмой? Ты два месяца назад только сказала...
Катька развернулась резко, прислонилась к холодильнику, скрестив руки на груди. Халат распахнулся, и он увидел, что никакого живота у неё нет.
— Ты не понял, — голос её вдруг стал тихим. — Даньке уже семь месяцев. Я рожала пока ты на вахте прошлым летом был.
Стены кухни будто сдвинулись. Витька опустился на табуретку, не снимая куртки. В голове зашумело.
— Ты... ты чего? — он уставился на неё, пытаясь поймать взгляд. — Как так? Почему не сказала раньше?
— А смысл? — она дёрнула плечом. — Ты каждый раз уезжал, говорил временно. Что денег накопишь и вернёшься насовсем. Полтора года так говорил. А потом узнала, что ты там на вахте с какой-то... общаешься. Ну и решила — на фиг надо.
— Да ты чего несёшь? — он вскочил так резко, что табуретка опрокинулась. — Кто тебе такое сказал?
— Колька Рыжий видел, как ты с бабой какой-то в обнимку шёл.
— С Ленкой, что ли? Так она ж... Блин, она мне как сестра! Её муж в соседней бригаде, мы вместе с работы шли!
Из соседней комнаты вдруг раздался тонкий плач. Катька дёрнулась было, но бабка уже заворочалась на раскладушке.
— Лежи, я сама, — бросила ей Катька и метнулась в комнату.
Витька застыл посреди кухни. Потом подобрал табуретку, стянул куртку. Прошагал следом.
Детская кроватка стояла у окна — нелепая, огромная, с облупившейся краской. А в ней барахтался пацан в голубой распашонке. Катька склонилась над ним, что-то бормоча. И тут малец повернул голову.
Сердце Витьки пропустило удар. Потом ещё один. Собственное лицо, только маленькое, сморщенное от плача. Те же брови вразлёт, тот же упрямый подбородок. Как с фотки из детского альбома содрали.
Колени вдруг ослабли. Он привалился к дверному косяку, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. Катька подхватила малыша на руки, прижала к себе.
— Как его... как ты сказала его зовут? — язык едва ворочался.
— Даня. Даниил, — она покачивала ребёнка, не глядя на Витьку. — В честь твоего деда.
Что-то треснуло в груди. Дед умер, когда Витьке двенадцать было. Единственный мужик, который с ним возился. Катька помнила — он рассказывал ей.
— Слушай, дай мне его... ну, подержать, что ли, — голос сел до хрипа.
Она замерла, настороженно глянула исподлобья.
— Зачем? Уедешь ведь опять.
— Не уеду, — вырвалось само собой. Он шагнул ближе, протянул руки. — Никуда не уеду, слышишь? Дай мне сына подержать.
Ребёнок смотрел на него круглыми глазёнками. Такими же серыми, как у него самого. И нос картошкой — точь-в-точь. Витька осторожно, будто фарфорового, принял его из Катькиных рук. Данька напрягся, выгнул спину. Губы задрожали, готовясь разразиться плачем.
— Тихо, малой, тихо, — пробормотал Витька, застыв столбом.
Он не знал, как держать этот тёплый, извивающийся комок. Неловко притиснул к груди. Пацан вдруг вцепился ручонкой ему в футболку и замер. Уставился прямо в глаза с таким серьёзным видом, что Витька невольно улыбнулся.
— Ты глянь, узнал, — неожиданно хрипло сказала Катька. — Будто ждал всё это время.
Что-то горячее поднялось к горлу, сдавило так, что дышать стало трудно. Витька перехватил малыша поудобнее — тот доверчиво привалился щекой к его плечу.
— Кать, — он не узнал собственный голос. — Я же не знал, честное слово. Я бы всё бросил, сразу приехал.
Она отвернулась к окну, плечи напряжены.
— Знаю, — тихо сказала после паузы. — Потому и не сказала.
Данька завозился, сунул палец в рот. Потом вдруг задрал голову и с размаху боднул Витьку в подбородок.
— Ох ты ж! — он чуть не выронил ребёнка от неожиданности. — Драчун, значит.
— Весь в тебя, — впервые за утро в Катькином голосе мелькнула улыбка. — Только спит плохо. И животом мучается постоянно.
Витька осторожно перехватил малыша так, чтобы видеть его лицо.
— Слышь, пацан, — сказал он серьёзно. — Ты давай, это, прости меня, ладно? Я не знал просто. Теперь всё по-другому будет.
Данька смотрел на него, склонив голову набок. Потом вдруг широко улыбнулся — и Витька увидел два крошечных нижних зуба.
Он перевёл взгляд на Катьку — та быстро вытерла щёку рукавом халата. Шагнула ближе, с опаской глядя ему в лицо.
— Вить, ты это серьёзно? Про «не уеду»?
— А ты думала, я сына брошу? — он сглотнул комок в горле. — Бате своему уподоблюсь?
Она без слов уткнулась лбом ему в плечо, рядом с Данькиной макушкой. Малыш тут же вцепился ей в волосы.
— Ой, болван, отпусти! — Катька засмеялась сквозь слёзы, высвобождая прядь.
— Ты это, кофе сделай, а? — Витька вдруг почувствовал, что его шатает от усталости. — Я с дороги-то не жрамши. А мы с пацаном пока познакомимся.
Он прошёл обратно в кухню, сел на табуретку у окна, усадив Даньку на колени. Тот тянулся ручонками к лицу, пытаясь ухватить за нос. За окном расплывался в сырой майской хмари знакомый до последнего сарая посёлок. Сюда Витька пять лет назад сбежал из родного Саратова, чтобы начать с нуля. А теперь, выходит, и правда начинать придётся.
— Ничего, малой, прорвёмся, — сказал он тихо, поймав крошечную ладошку своей. — Мужики мы или кто.
Данька пустил пузырь и вдруг расплылся в беззубой улыбке, будто всё понял. Через окно, сквозь мокрые разводы на стекле, падал робкий утренний свет.