Я стоял у окна нашей кухни, держа в руках остывающую кружку чая. За окном сумерки стекали по панорамным стёклам соседних высоток. "Задержусь на работе," — просто, почти буднично сказала она час назад, торопливо целуя меня в щёку перед уходом. Тогда я отмахнулся от лёгкого укола беспокойства: конец квартала, отчёты, начальство — бывает.
Теперь же, когда стрелки часов перевалили за десять вечера, на душе скребли сомнения. Я посмотрел на её тарелку на обеденном столе — недоеденный завтрак, комочек смятой салфетки, чашка с отпечатком губной помады.
Катя обычно доедала всё до крошки, — подумалось мне невольно. Странная мелочь, на которую раньше я бы не обратил внимания... но в последнее время я стал примечать подобные детали.
В голове всплыло одно воспоминание: пару недель назад я нашёл на диване длинный чёрный волос. Не Катин — у неё короткая стрижка цвета спелой пшеницы. Тогда я списал это на гостей: накануне заходила соседка за солью, а у неё как раз длинные тёмные волосы. Я покрутил находку в пальцах и, усмехнувшись над собственной мнительностью, выбросил.
Но осадочек остался.
Я тряхнул головой, отгоняя тревожные мысли. Не хотел думать плохо о жене без веских причин. Мы вместе уже семь лет, из них три — в браке. Она всегда была честна со мной. Но в груди нарастал тревожный холодок: что-то изменилось.
Мои родители прожили вместе тридцать лет, и я рос, наблюдая их тихое семейное счастье. Отец всегда твердил: "Главное в браке — доверие, сын." Я и доверял, свято верил: у нас с Катей будет так же. Но в последние месяцы наше доверие дало крошечную трещину — я чувствовал это, хоть и боялся признаться даже самому себе.
Внезапно я принял решение. Оставаться в этой пустой квартире, глушимой тишиной, дожидаясь её, было выше моих сил. Сердце гулко стучало в груди, предчувствуя то ли беду, то ли чудо. А что если... — промелькнуло было в голове.
— Сюрприз, — тихо пробормотал я самому себе и грустно усмехнулся.
Неожиданная поездка
Через двадцать минут я уже мчался по вечерней Москве. За окнами такси размывались огни уличных фонарей, витрины круглосуточных аптек и кофеин. Водитель что-то бормотал в такт глухим басам радио. Я же вглядывался вперёд, сжимая в руках букет роз. Купил наспех в палатке у метро — алые, с бархатистыми лепестками, чуть подвядшие по краям. Цветы пахли парником и сладковатой свежестью, и почему-то этот запах раздражал.
Вспомнилось, как год назад точно такой же букет я подарил Кате на годовщину свадьбы. Тогда она смеялась, утыкаясь носом в бутоны, и шутливо чихала от перенасыщенного аромата. "Опять розы?" — притворно надулась она тогда, а потом обняла меня крепко, спрятав лицо у меня на груди. "Да я шучу... Главное, что ты помнишь..."
От этого воспоминания сейчас защемило сердце. Я нервно погладил большим пальцем гладкую целлофановую упаковку букета. Главное, что я помню. А помнит ли она?
Машина вынырнула на Краснопресненскую набережную. Впереди, как футуристические маяки, переливались огнями башни Москва-Сити. Её офис находился именно там — в одной из стеклянных высоток, где допоздна горят окна и безумцы-трудоголики гоняют чаи в переговорах.
Катя шутила, что после полуночи их офис превращается в привидение: вроде бы и есть, а вроде никого.
Такси затормозило у внушительного входа. Я расплатился, чувствуя, как подкатывает мандраж. Внутри назревала странная смесь волнения и стыда — словно делал нечто запретное. Сюрприз, — напомнил я себе, выходя в прохладный воздух. Ты просто любящий муж, приехал забрать жену с работы. Что здесь такого?
Мраморное лобби почти опустело. За стойкой ресепшена клевал носом охранник. Он бросил на меня тяжёлый взгляд, когда я миновал турникет, но ничего не сказал — видимо, цветы в руке и уверенная походка внушили доверие.
Да и выглядел я прилично: тёмно-синий пиджак, серые брюки, галстук чуть ослаблен. Типичный офисный планктон, слегка помятый после длинного дня.
Я подошёл к лифту и нажал кнопку. Гулко тикали секунды. В тишине фойе было слышно, как у меня урчит в желудке — ужин я так и не поел. Часы над лифтом показывали 22:47. Почти одиннадцать. В самом деле, что я делаю? — мелькнула робкая мысль. Может, она и правда в работе по уши, а я сейчас как дурак явлюсь?
Лифт мягко звякнул, распахивая двери. Отступать было поздно — я шагнул внутрь.
Вдыхая прохладный кондиционированный воздух кабины, я попытался успокоиться. Сердце не унималось. Я представил, как она удивится, увидев меня. Может, даже обрадуется.
Скажет: "Вот это сюрприз! Я как раз освободилась..." — и мы вместе поедем домой, смеясь над моей спонтанностью. Я куплю по дороге её любимых горячих беляшей у ночного ларька, и дома, на кухне, хрустя слоёным тестом, она будет рассказывать смешные истории про коллег. Всё будет хорошо.
Лифт остановился на нужном этаже. Двери разъехались, и я шагнул в притихший коридор. Свет горел лишь дежурный, приглушённый — основное освещение выключено. Под ногами мягко пружинил ковролин с геометрическим узором. В воздухе витал запах свежего ремонта: пластик, краска и слабая отдушка кондиционера с ароматом сосны.
Я двинулся вперёд, стараясь идти бесшумно. Её кабинет — в самом конце коридора справа. Чем ближе, тем отчётливее становился свет, льющийся из приоткрытой двери. Да, у порога действительно было ярко. Она там. Не одна ли?
Я замедлил шаг, внезапно испугавшись собственной догадки. Горло пересохло, пришлось сглотнуть, но слюны почти не оказалось. Букет дрожал в руке. Я остановился в паре метров от приоткрытой двери. Сердце колотилось, как у загнанного зверька.
Изнутри доносились голоса. Слишком тихо, чтобы разобрать слова, но ясно: мужской голос и её — Катины. Кажется, она смеялась. Низко так — тем смехом, который обычно предназначался только для меня, дома, когда мы валялись в постели и шептались о глупостях.
Внутри всё похолодело. В висках застучало: не может быть...
Непоправимое
Я распахнул дверь настежь.
— Что здесь происходит?!
Мой голос разорвал тишину. Он прозвучал хрипло и резче, чем я ожидал. Внутри кабинета резко дёрнулись две фигуры. Катя — моя жена — привскочила от стола, хватая со спинки кресла свой пиджак и судорожно прикрывая грудь. Блузка на ней была расстёгнута почти до пояса. Я видел край кружевного белого белья, родинку под ключицей... и ужас в её расширившихся глазах.
Позади неё стоял мужчина, сейчас он отступил на шаг. Его лица я поначалу не разглядел — только широкие плечи в светлой рубашке да испуганно-сердитый взгляд. Он был выше Кати, темноволосый...
Узнаю. Лев Руденко, её начальник отдела. Мы здоровались пару раз на корпоративах: лет сорока, спортивный, хищное лицо с острыми скулами.
Лев пришёл в себя первым. Он шагнул вперёд, вскинув ладони: дескать, спокойно, дружище.
— Константин, — начал он тихим, уверенным голосом, — давайте без глупостей...
Но у меня уже взорвалось сознание. Перед глазами всё плыло в красной пелене. Я бросил букет на пол — целлофан лопнул, и алые розы, рассыпаясь, покатились по паркету, — и сжал кулаки.
— Без глупостей? — неожиданно тихо переспросил я. Наверное, это напугало их больше, чем если бы я заорал. Я и сам себя не узнал: меня трясло, но голос звучал ледяным. — Ты спишь с моей женой у неё в офисе и называешь это глупостями?
— Костя, пожалуйста... — Катин голос дрожал. Она куталась в пиджак, прижав его к груди, точно щит. — Это... недоразумение...
— Недоразумение?! — я почувствовал, как у меня перехватывает дыхание. Самообладание трещало. — Да я собственными глазами... Вы...
Я сделал шаг вперёд. Лев тут же двинулся, заслоняя её собой. Эта деталь окончательно сорвала мне крышу: он её защищал. От меня!
Я ударил, прежде чем понял, что делаю. Правый кулак врезался ему прямо в скулу. Боль отозвалась в костяшках — удар пришёлся неудачно, по касательной, и хрустнуло, кажется, у меня в кисти. Лев вскрикнул и рухнул спиной на стол, сметая локтями бумаги и ноутбук. Со стола полетел керамический горшок с фикусом и, ударившись о ковролин, разлетелся на куски.
Катя закричала — тонко, пронзительно:
— Нет, пожалуйста! Не надо!
Она кинулась ко мне, вцепившись обеими руками в мой локоть, пытаясь оттащить. Я рванул руку, не рассчитав — и оттолкнул её. Катя вскрикнула и налетела на шкаф сбоку, со стуком осела на пол.
— Катя!.. — у меня перехватило горло. Она сползла по стене, глядя на меня ошеломлённо. Губы её дрожали. Я только сейчас заметил: на коленке у неё расползалось багровое пятно — то ли ушиблась, то ли порезалась об осколки горшка.
Лев, поморщившись, поднялся, вытирая угол рта рукавом — там блестела тонкая струйка крови. Посмотрел на меня с ненавистью, но драться больше не кидался — просчитался, видно, что я крупнее и сейчас явно сильнее, ослеплённый яростью.
В тишине было слышно только наше тяжёлое дыхание да далёкий шум ночного города за панорамными окнами. Я сделал шаг к жене, протянул руку:
— Ты как?.. В порядке?
Она отшатнулась, прикрываясь рукой. Я замер. Только сейчас до меня дошло: она испугалась меня. Меня, своего мужа, которого утром провожала на работу поцелуем. Смотрела сейчас как на чудовище. А рядом, держась за стол, стоял человек, с которым она...
Меня затрясло. Гнев, обида, боль — всё смешалось. Горло сдавило подступившим комом.
— Зачем?.. — еле выговорил я. — Зачем ты это сделала, Катя? Чего тебе не хватало?
Она молчала, закрыв лицо ладонями. Плечи её мелко дрожали.
— Я знаю, я, наверное, сам виноват... — продолжал я, голос то срывался на крик, то глох до шёпота. — Мало времени тебе уделял? Или дело во мне — постарел, разлюбила? Ты хоть понимаешь... Ты понимаешь, что сейчас разрушила?
— Прости... — прошелестел её голос из-за ладоней. — Костенька, прости меня...
И вдруг она опустила руки и вскинула на меня взгляд — яростный, отчаянный. Я даже отшатнулся. В её заплаканных глазах мелькнуло не только раскаяние, но и злость.
— А ты думаешь, мне было легко?! — выпалила Катя, переходя на крик, перемежающийся всхлипами. — Ты месяцами пропадал в своих проектах! Я для тебя пустое место стала!
Я опешил.
— Это что, оправдание? — прошептал я. — Ты изменила мне из-за... работы моей?
— Ты бросил меня! — кричала она, рыдая. — Тебя вечно нет, поздно приходишь, сил ни на что нет! Я одна, как мебель в квартире! Я живая, мне тепло нужно... внимание... А дома — только ты и твоя усталость!
Я покачал головой, не веря своим ушам.
— Поэтому сразу прыгать в койку к первому встречному?
— Он не первый встречный... — выдохнула она, потупившись. — Он...
Лев, до этого молчавший, негромко сказал:
— Кажется, вам двоим надо поговорить наедине.
Он поднял с пола свой смартфон и пиджак, накинув на плечо. Я шагнул было вперёд, не зная, то ли врезать ему ещё, то ли удержать — но имел ли я право? Сердце разрывалось между желанием размозжить этому гаду нос и горьким осознанием: дело не только в нём. Дело — в нас.
Лев задержался на пороге, глядя на Катю:
— Кать, ты останешься? — спросил он тихо.
Она еле заметно кивнула, не поднимая глаз. Лев тяжело вздохнул. Ему самому, похоже, было не по себе: семейная драма, кровь на губе, плачущая женщина — явно не то, на что он рассчитывал. Хочется верить, совесть его уколола.
— Исчезни, пока цел, — бросил я ему хрипло. — Появишься ещё раз — пожалеешь.
Он ничего не ответил. Только ещё раз взглянул на Катю — то ли с сожалением, то ли с тревогой — и скрылся за дверью.
В кабинете повисла тишина. Напольная лампа в углу мягко гудела. Я вдруг заметил: с потолка, плавно покачиваясь, спускается сорванная паутинка. Глупая деталь — видно, уборщица не дотёрла угол. Привидение после полуночи...
Катя медленно поднялась и опустилась в кресло. Выглядела она несчастной: тушь потекла чёрными дорожками по щекам, губы искусаны, на щеке серое пятнышко пыли. Взгляда моего она по-прежнему избегала.
Я привалился к краю стола, среди разгромленных бумаг и канцелярии. Пальцы наткнулись на что-то гладкое — Катин телефон. Экран мигнул, и на заставке я краем глаза увидел нашу фотографию годичной давности: смеющиеся, счастливые мы на берегу моря. Будто из другой жизни. Меня передёрнуло, я отвернулся.
— Что ж... — тихо начал я, потому что громко говорить не было больше сил. — Расскажешь мне?
Она провела ладонью под носом, вытирая сопли, как в детстве. Раньше я находил эту привычку милой... Сейчас по сердцу хлестнуло: вот сидит моя родная девочка Катя, плачет как виноватый подросток — только проступок у неё не детский, а смертельный для нашей семьи.
— Я не хотела... специально... — прошептала она. — Всё так вышло...
— Как? — я уставился на тёмное окно, где отражались наши бледные фигуры. — Как это "вышло"? Ты же замужняя женщина, Катя. Ты знала, на что шла.
Она снова всхлипнула, закрывая лицо руками. Мне стало горько: опять прячется.
— Скажи хоть что-нибудь! — сорвался я. Она вздрогнула.
— Не ругайся... пожалуйста... — еле слышно вымолвила она.
— Не ругаться? — я горько усмехнулся. — Может, тебя похвалить? Орден вручить за измену?
Катя расплакалась сильнее. Я замолчал, борясь с собой. Где-то глубоко шевельнулась жалость: и к ней, но особенно к себе прежнему — счастливому, ничего не знавшему.
— Лучше скажи... ты любишь его? — вырвался у меня хриплый вопрос.
Она замотала головой, потом кивнула, потом снова покачала — как безумная. Никак не могла определиться. Или и сама не знала.
— Я... я запуталась... — выдохнула она наконец. — Он проявлял внимание... Когда мне было плохо, он поддержал... Я не знаю, Костя... Это всё было ошибкой. Страшной ошибкой.
— Длиной в сколько? — спросил я, поражаясь своему спокойному тону. — Сколько это длится?
Она судорожно сглотнула.
— Почти полгода...
Полгода. Шесть месяцев лжи. Мы в это время жили как ни в чём не бывало: ужинали вместе, спали в одной постели... А по вечерам, когда я думал, она задерживается на совещаниях, она...
Перед внутренним взором встала картинка: она кладёт голову ему на плечо в полутёмном офисе... целует украдкой в лифте... спешит к нему, соврав мне... Меня замутило от омерзения.
— Хватит, — глухо сказал я. — Довольно.
Она подняла голову:
— Что "хватит"?
— Хватит мне этого знать, — устало пояснил я. — Ты выбрала свой путь.
Катя замотала головой, глаза расширились:
— Нет... Нет, Костя... Не говори так... Я люблю тебя... правда... Это... это наваждение было...
— Любишь? — я печально усмехнулся и наклонился, подняв с пола один из упавших бутонов роз. На бархатистый лепесток налипли комочки земли из разбитого горшка. — Странно ты показываешь свою любовь. Очень... оригинально.
Она разрыдалась снова, закрыв лицо. Я постоял ещё миг, разглядывая спасённую розу в пальцах. Торчащий шип уколол большой палец. Выступила крошечная капля крови. Символично: любовь ранит.
Не глядя на жену, я медленно стянул обручальное кольцо с пальца. Оно привычно сопротивлялось, но я стащил, оставив бледную полосу на коже. Услышала звон металла о стол — Катя подняла глаза. Я положил кольцо на столешницу между нами.
Она замотала головой, глядя то на кольцо, то на меня:
— Нет... нет... пожалуйста...
Я почувствовал, как глаза наполняются слезами, и моргнул, не желая расплачиваться при ней. Достал из кармана платок и неуклюже перевязал ей разбитую коленку — просто чтобы занять руки, иначе я бы разревелся. Она смотрела на меня молящими глазами.
— Костенька... милый... не бросай меня... — шептала она. — Прошу...
От неё пахло смешанно: потом и дорогим парфюмом, кислотно-сладким от стрессовых гормонов. Я отвернулся.
— Не сегодня, Катя, — тихо сказал я, забирая свой телефон со стола. — Давай не сегодня. Мне нужно... прийти в себя. И тебе тоже.
Я развернулся и вышел из кабинета, стараясь не слышать, как она зовёт меня вслед.
На парковке перед башней меня обдал ледяной октябрьский ветер. Только сейчас заметил, что вышел без пальто. Но холода почти не чувствовал — тело горело изнутри, щёки пылали. Я медленно дошёл до машины и сел за руль. Некоторое время сидел, пока дыхание не стало ровнее.
На пассажирском сиденье валялась разорванная упаковка от букета и облетевшие лепестки. Я взял один — тёмно-красный, как запёкшаяся кровь, — и стёр его пальцами в труху.
Наверное, стоило закричать или ударить кулаком по рулю. Но внутри звенела пустота. Где-то глубоко ворочалась боль — холодная и тяжёлая, как могильный камень, но я пока не подпускал её. Сейчас нельзя.
Я завёл двигатель и выехал на ночную дорогу. Огни Москвы плыли перед глазами: неоновые вывески, фары редких такси, светящиеся окна многоэтажек, где, в отличие от меня, люди спокойно смотрели поздние новости или спали, не подозревая, как рушатся чужие миры.
Мой мир рухнул сегодня. И виноваты были не только они двое в пустом офисе. Возможно, и я сам.
Горячие слёзы вдруг обожгли глаза. Я резко затормозил у обочины, повесил голову на руль и разрыдался — громко, надсадно, как давно не плакал. Казалось, из меня вместе со слезами выходит всё — и любовь, и обида, и жалость к себе.
Прошло несколько минут, прежде чем я смог унять рыдания. Надо было ехать домой. Домой... где теперь всё будет по-другому.
Я вытер лицо рукавом и взглянул в зеркало. В отблеске фонаря увидел своё отражение — чужое, злое, с красными глазами. На щеке — размазанная сажа или тушь от её ресниц, кто знает. Провёл рукой по лицу, стирая грязь. Сколько таких пятен останется на душе — уже не смыть.
Глубоко вздохнув, я включил фары и снова вырулил на проспект, растворяясь в ночном городе.
Уважаемые читатели!
Сердечно благодарю вас за то, что находите время для моих рассказов. Ваше внимание и отзывы — это бесценный дар, который вдохновляет меня снова и обращаться к бумаге, чтобы делиться историями, рожденными сердцем.
Очень прошу вас поддержать мой канал подпиской.
Это не просто формальность — каждая подписка становится для меня маяком, который освещает путь в творчестве. Зная, что мои строки находят отклик в ваших душах, я смогу писать чаще, глубже, искреннее. А для вас это — возможность первыми погружаться в новые сюжеты, участвовать в обсуждениях и становиться частью нашего теплого литературного круга.
Ваша поддержка — это не только мотивация.
Это диалог, в котором рождаются смыслы. Это истории, которые, быть может, однажды изменят чью-то жизнь. Давайте пройдем этот путь вместе!
Нажмите «Подписаться» — и пусть каждая новая глава станет нашим общим открытием.
С благодарностью и верой в силу слова,
Таисия Строк