— Да всё равно… — пробормотал Джеймс, мою посуду после ужина и соскребая остатки еды, к которой она едва притронулась.
Эта фраза стала его проклятием. Каждый раз, когда она это говорила — а случалось это часто — его передёргивало. Она ведь умная девочка. С хорошим словарным запасом. Он читал ей перед сном с тех пор, как она была младенцем. Уж она-то могла бы выразить свои мысли точнее.
Она подросток, напомнил себе Джеймс. А подростки славятся своими закатами глаз и односложными ответами. Элисон знала бы, как с этим справиться. Быть одному родителем — отстой.
Даже не помощь в воспитании дочери ему была нужна… больше всего на свете он жаждал сочувствия. Он отдал бы всё, чтобы обменяться с женой понимающим взглядом, когда их дочь надевала наушники прямо за обеденным столом. Или чтобы кто-то сжал ему руку и сказал: «Она перерастёт это», когда девочка, не предложив помочь с уборкой, хлопала дверью своей комнаты наверху.
Когда она была маленькой, он возвращался с работы, и она без умолку рассказывала обо всём подряд — как упала, о какой-то мысли, которая ей пришла в голову, объясняла рисунок попугая, который больше был похож на лошадь, поэтому она пририсовала к нему куриц. Боже, как же он скучал по тем дням. А теперь всё сводилось к одному: Да всё равно.
— Как школа?
— Не знаю… да всё равно.
— Ты с кем-то встречаешься?
— Ну… это не… просто… да всё равно.
Он сделал то, что родители клянутся никогда не делать. Но как он мог иначе? Он любил свою дочь, а на верхнем этаже лежала почти готовая инструкция к её разуму, полная ответов. И он открыл дневник.
Он наугад открыл страницу. Там рассказывалось о концерте, на который они собирались пойти, но оказалось, что билеты, купленные Джеймсом, были накануне. Он ужасно разочаровался в себе за то, что подвёл её. Но Элисон достала из багажника пледы и разложила их на холме рядом с площадкой. Они заказали китайскую еду и устроили пикник под живую музыку. Запись в дневнике заканчивалась словами: Лучший концерт в жизни.
Глаза Джеймса наполнились слезами. Он вернулся к началу и начал читать запись за записью — радостные моменты, которые они провели вместе, и трудные времена, которые они преодолели.
Последняя запись начиналась с его имени, будто была адресована ему.
"Джеймс,
Если ты читаешь это, значит, ты снова откатился назад.
Я знаю, как тебе тяжело. Мне пришлось идти дальше, и я надеюсь, что однажды ты сможешь тоже.
Ханна умерла, Джеймс. Мне так жаль.
Пожалуйста, позвони мне. Элисон."
Джеймс судорожно схватил телефон. Всё, что он мог — это выполнить указания. Но номер Элисон был отключён.
Положив трубку, он заметил свои руки — морщинистые, вены вздуты, пигментные пятна… руки старика.
Он поднял взгляд — и увидел дочь, улыбающуюся ему из дверного проёма.
Он не стал спрашивать, что происходит. Как такое возможно. Что это вообще.
Он уже знал.
Да всё равно.