Старая женщина в бордовой кашемировой кофточке запустила двенадцатикилограммовую конструкцию, и нить длиной около восьми с половиной метров медленно закачалась из стороны в сторону. Люди с неподдельным удивлением любовались маятником Фуко. Казалось, что никто, кроме Виктории, не знает, как действует эта конструкция, даже после краткого объяснения женщины. Все ждали, пока маятник собьёт небольшую деревянную дощечку. Ни окна с радужным витражом, ни макеты Луны и Земли, ни поддельные метеориты под стеклом не могли отвлечь народ от гармонических колебаний. И только Александр, смотревший на одну-единственную картину, висевшую на шершавой стене, совсем не был заинтересован происходящим.
Космическая станция на Луне, вокруг неё стоят человечки в белых скафандрах, на фоне тёмно-фиолетового неба виднеется синий шарик. Александр видел работу Соколова впервые в жизни. О таком художнике он никогда не слышал, а фантастику в искусстве не понимал вовсе. Ему не нравилось то, что в таком жанре нарисовать можно всё что угодно с любыми неточностями и ошибками, а потом сказать: «так и было задумано». И тему Космоса он не любил, ведь точно знал, что никто не сможет нарисовать его красивее, чем он есть. Но когда взгляд Виктории застыл на этой давным-давно воображаемой кем-то станции, Александр перестал оценивать картину, ведь перед ним оказалось искусство столь сюрреалистичное, что всё вокруг меркло.
Наверное, самыми пугающими были её глаза, и если раньше о них можно было подумать как об уставших или немых, то сейчас они явно о чём-то кричали. Кричали неслышно и мутно, будто кто-то вяз в серой радужке, утопая в ней, как в болоте. Руки, словно сточенные ножом карандаши, безжизненно болтались под тяжёлыми куполами красной блузки, открывавшей костяные полоски на её некогда видной груди. Она точно иссохла, как иссыхает осенний лист перед зимой.
Наконец дощечка была сбита, женщина в бордовой кофточке сказала последние слова, и зал планетария открыли. Свет слабо проникал в комнату, не способный повредить чьи-то глаза после долгого нахождения в темноте. И казалось, что находятся люди не в планетарии, а в доме божьем, где ничего страшного не может произойти.
Зал освещали тусклые лампочки. Под идеально белым куполом начали раздаваться строгие шаги Виктории. Акустика невероятная. В кромешной тишине раздался стук ботинок, разливавшийся оглушительным грохотом по всему залу. Она шла ровно, словно живая кукла, но едва ли шаг её был булатным, как месяц назад. Села Виктория на самый край последнего ряда, тихо шурша юбкой, спадавшей с её талии, закрыла глаза и ожидала представления.
Александр вслушивался, как зал наполняется звуками — чёткими, громкими, звонкими. Музыку он слышал в шагах людей, в шуршании их курток, в негромких словах. Но в этой музыке дыхание Виктории едва ли можно было различить меж резких вздохов людей серых, непонятно зачем тянущихся к большому, непостижимому для них Космосу. И тошно ему стало оттого, что все они могут вот так просто сидеть рядом с такой девушкой, чей голос звучал красиво и непонятно. Как формулы в физике, как любое предложение, описывающее общую теорию относительности, как непостижимый Космос и всё, что связанно с ним. Она и была для него Космосом, на который все почему-то могут так просто смотреть.
Вскоре все четыреста старых коричневых сидений были заняты. В центре стояла величественная чёрная фигура чего-то неизвестного для Александра. Это был прибор — планетарий. Он застыл, смотря на его могущество перед залом и всеми звёздами. Потрёпанность неудобных кресел компенсировала масштаб строения, его величие и некую надменность перед простыми пейзажами города и людьми. А он именно и был простым человеком сейчас — не художником, не весёлым, наплевавшим на всё молодым парнем, а именно простым человеком, движимым тягой к чему-то прекрасному и неизведанному. Нет, не к Космосу, но к ней.
Когда погас свет, несколько секунд перед началом представления люди провели в тишине и темноте. Когда Виктория открыла глаза, она ничего не почувствовала и не увидела. В голове промелькнула мысль, что она вдруг ослепла или умерла: мир исчез, вдруг все и всё как-то уничтожились, пока её миндальные веки закрывали пустые глаза. Александру хотелось коснуться серой руки, прозрачного запястья, пригладить колкие волосы, и только губ её, недавно истерзанных, уже никогда не хотелось ему коснуться. Он смотрел на неё сквозь темноту, вырисовывая портрет молодой, но тщетно старавшейся вспомнить об этом девушки.
И вот зажглись точки на белом куполе — ярко-голубая россыпь созвездий, приковывающих любой взгляд к себе. Только она под звёздным небом, оттенённая мерцанием не искусственных огоньков, а живых звёзд.
— Мне другие звёзды не нужны, — сказал Александр не громко и не тихо, не сложно и не просто, не ярко и не тускло, и совсем не мечтательно, как он никогда и никому не говорил.
Мысли Виктории заглушали мир вокруг. Она знала всё, что могли предложить ей здешние вещатели, знала даже то, что какой-то особо начитанный мальчик, сидящий впереди, говорил своей маме. И поэтому ей слушать ничего и не хотелось. В темноте, подсвеченная вспышками комет, она думала о том, как сложен этот мир и сколько всего о нём ещё нужно разузнать.
«Что же было до Большого взрыва? — спрашивала она сама себя. — Пустота? Но и как в пустоте могла появиться точка, даже если она меньше атома? Как могли плотность и температура быть бесконечно высокими одновременно, почему что-то начало формироваться из ничего? Что же было до? Принцип неопределённости квантовой механики говорит, что ничего нельзя предугадать и ничто в нашей Вселенной не может говорить о том, что было до Большого взрыва. А был ли вообще Большой взрыв? Откуда мы можем точно знать? Почему на атомном уровне не работают законы физики для макромира? Вот почему атом может быть везде одновременно, но, когда мы пытаемся сфотографировать его, он постоянно находится только в одной случайной точке? Если звезда не живая, то почему она может умирать? Почему ничто может расширяться? Почему, почему, почему?! Я столького не знаю и, возможно, не узнаю никогда».
Никогда она не задавала себе этих вопросов, всегда только удивлялась и восхищалась устройству мира и тому, насколько он умнее её. Никогда она не размышляла о Вселенной так, не задавала себе чётких вопросов, на которые не может дать ответ. Никогда не убеждалась в своём незнании чего-то столь важного и совсем неважного одновременно.
«Саша говорит, что вот меняется положение Солнца и всё, что ничего с этим нельзя сделать, что с этим можно только жить. А ведь он и не знает, что такое свет. И я не знаю. Фотоны, бозоны? Я не знаю, что такое свет, и никогда не узнаю. Я только знаю его скорость и то, что он может быть уже мёртвым для какого-то момента времени. Но если я его вижу, разве он не живой?»
Люди ахнули от необычно яркой картинки Плутона, и по лицу Виктории покатились слёзы.
«Скорость света — триста тысяч километров в секунду. Преодолев эту отметку, человечество преодолеет всё во Вселенной. И кто угодно может попытаться преодолеть эту отметку и узнать, что было до. А я смогу вернуться в прошлое и спасти его?»
Виктория вспомнила, с каким неожиданным звонком маятник Фуко сбивает деревянную дощечку, как дощечка отлетает и какая-нибудь особо впечатлительная девушка неслышно вскрикивает. И она вспомнила, как однажды сама вскрикнула в этот момент.
Не выдержав собственных мыслей, Виктория встала и в полной темноте, редко подсвеченная вспышками, звёздами, какими-то изображениями, вышла из зала. На экране сталкивались спиральные галактики, рассыпая позади своих рукавов звёзды, а она бежала прочь от этого места, от своих мыслей. Александр так и не смог подумать о чём-то кроме неё и выбежал следом.
— Стой! — надрывисто закричал он на весь зал. Тяжёлая дверь раскрылась, и свет, который не мог навредить чьим-то глазам, ослепил его: он точно слишком долго находился в темноте. — Подожди.
Она вышла без пальто и побежала прочь. Яркий уличный свет вновь ослепил его, на мгновение он даже прикрыл глаза рукой, но тут же побежал за Викторией, которая убегала всё дальше и дальше.
— Что случилось? — кричал он, но она его не слышала.
Она закрыла руками уши, стараясь не слышать, но не окружающий мир, а саму себя внутри самой себя. Страшно и холодно, но не ей, а только Александру. Виктория же ничего не чувствовала, кроме самой себя, пугающей и властной, говорящей о том, как прекрасна Вселенная, как прекрасен мир вокруг, как многого она может достичь, как много может рассказать, сколь многое она может и как всё и все прекрасны!
Ему всё же удалось поймать её, когда она, свернув совсем не в ту сторону, попала в тупик, зажатая между двумя домами перед огороженной территорией. Виктория безумно начала бить кулаками стены, землю, себя.
— Перестань, — сказал Александр и, схватив её за плечи, повернул к себе.
— Саша, — удивилась она его присутствию, и голос её вдруг нежно и кротко залепетал. Никогда она так не говорила. — Сашенька, зачем ты пошёл за мной?
Вдруг лицо её сделалось жалобным, а глазки за долгое время приобрели молящий вид, и яркий лазурный берег отразился в её слезах. Александр видел, что она просила о помощи, умоляла спасти её от страшного преследователя, сидевшего в ней самой.
— Почему ты ушла? Что случилось? — спрашивал он, приглаживая её растрёпанные волосы. — Ты так замёрзла.
— Саша, завтра я умру. Когда мои родители будут на работе, а сестра ещё в университете, я сброшусь с окна. Я не могу так жить. Мир так красив, я столького не знаю, я действительно могу кем-то стать в этой жизни. Ты прав, я всё ещё могу, мне в этой жизни всё дано!
— И зачем же тогда умирать?
— А что, если Малевич был неправ? Точнее, он как раз и прав, но не для нас. Всё его творчество не для людей, он стремился к идеалу, отсутствию форм, полному и окончательному нулю, он сделал искусство наукой, а не воссоздал искусство из живописи. Что, если его творчество — не творчество вовсе, а научное открытие? А само искусство как раз и есть копирование природы, не идеал формы, а чувство художника, влечение его к первобытной живописи? Ведь дикарь гнался за отображением природы, и, может, это и было гением творения? Может, всё это и есть самое главное? Может, так оно и есть? И только человек, не подверженный чувствам, может бросить свою интуицию, свои чувства и стать не человеком, а кем-то высшим, кем был Малевич? А я не Малевич. Я не высшее существо, я не прошла все стадии эволюции. Я движима чувствами. И чувство стремления к познанию во мне именно первобытное, как у того дикаря, рисующего на стенах пещеры. Он гений в своём творчестве, я гений в своих чувствах, в своём стремлении к познанию мира. Я могу узнать, что случится с миром, я могу обогнать скорость света, я всё могу, Саш, я всё могу, я — абсолютная единица в сознании, в сознании людей, во всём сознании!
— Я не понимаю тебя. Почему ты хочешь умереть?
— Потому что ты прав и в другом. В этой жизни есть смысл, и для каждого он свой. Он был моим смыслом, моя жизнь без него стала бесцельной, я умерла в ту же секунду, как он исчез. Мне незачем больше жить, потому что никто меня больше не полюбит, как он. А я после всего, что было, когда-нибудь полюблю? Я умерла, Сашенька, я мёртвая кукла, во мне ничего нет, потому что смыслом моей жизни была любовь, но мир и целая Вселенная не смогут мне её больше дать. Они просто не в силах сделать это. Мне больше незачем жить. Мне так жаль, что ты узнал меня, узнал такую жалкую душу, безразличную ко всему, потому что ни в чём она больше не видит смысла. Прости меня и прощай.
Он точно знал: разговаривать с ней бесполезно, да и не в силах он был говорить. Александр понял её. Виктория не могла справиться с утратой любимого человека.
Мороз брызгами разнёсся по коже, заколол по всему телу, и Александр понял, что любит её. Любит той самой сильной любовью, которой когда-то кто-то другой любил Викторию.
Она ускользнула, выпала из рук, как тонкая кисточка выпадает из рук художника, и в тот день он видел её в последний раз. Стройная, не лишённая привлекательности фигура, развевающиеся длинные волосы цвета самого горького шоколада. Она не дышит, не живёт, а только бежит куда-то за горизонт, где стоят пустые, всеми брошенные поезда. Где-то среди их могил когда-то потерялся молодой человек, искренне любивший Викторию, и, наверно, где-то там же, в сером поле, потерялась и она сама, искавшая его всю свою молодость.
Редактор: Ирина Курако
Корректор: Вера Вересиянова
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru