Я стояла под низким потолком больничного коридора и не чувствовала ног. В висках стучало, ладони похолодели и вспотели одновременно. Резкий запах хлорки и чего-то кисловатого бил в нос — стандартный аромат роддома, который я прежде никогда не думала почувствовать вот так, внезапно.
«Двойня... у него двойня...» — эта мысль пульсировала под черепом гулко, как набат.
Медсестра в бирюзовом халате прошла мимо со стопкой пелёнок и бросила на меня быстрый сочувственный взгляд:
— Ожидаете кого-то?
Я не сразу поняла, что вопрос обращён ко мне. Кивнула автоматически: кого-то. Себя, наверное.
Себя прежнюю — ту, что ещё несколько часов назад верила своему мужу без оглядки.
Несколько часов назад...
Утро начиналось как обычно. Я насыпала в турку молотый кофе, поставила её на маленький огонь. На плите шкворчали яичница и пара оладий — Алексей любил плотный завтрак. На кухонном подоконнике дотлевал ароматизированный свечной огарок с запахом ванили — мой способ чуть приглушить перегар, просачивающийся из соседской квартиры через вентиляцию.
За окном хмурился серый мартовский рассвет: двор в снегу с жёлтыми проплешинами, припаркованные машины в коросте наледи. Радио лениво бубнило новости вперемешку с утренним шансончиком.
Я ловко перевернула румяный оладушек, и в этот момент в дверях кухни появился мой муж. Помятый костюм, галстук перекинут через шею, он возился, пытаясь одной рукой застегнуть часы на запястье, а другой — пригладить растрёпанные после душа волосы. Всё одновременно, как обычно.
Я улыбнулась:
— Садись завтракать, всё готово.
Алексей шмыгнул носом, втянув аромат еды, и наконец обратил на меня внимание. На секунду в его глазах мелькнула тень — будто испуг или стыд. Я насторожилась, но он тут же бодро выдал:
— Доброе утро, Оль. Спасибо, сейчас, только... чёрт, где там этот отчёт...
Он скрылся в гостиной в поисках портфеля. Я выложила оладьи на тарелку, разбила ещё одно яйцо на сковородку. Сердце почему-то ёкнуло — показалось, он избегает смотреть мне в глаза.
Вчера он вернулся очень поздно, сославшись на "завал на работе", и сразу завалился спать. Даже не поцеловал на ночь, как раньше. А сейчас — этот странный взгляд.
— Иди есть, а то на работу опоздаешь, — стараюсь говорить спокойно, будто ничего не заметила.
Из гостиной донеслось неразборчивое бурчание. Через минуту Алёша вернулся с портфелем, ссутулившись. Сел за стол, глядя в тарелку, и начал механически жевать оладьи.
Обычно он болтал без умолку — рассказывал, что приснилось или что на повестке дня. А сегодня — тишина. Только стук ложечки о блюдце: он размешивал сахар в чашке слишком старательно, будто пряча лицо над чаем.
— Всё хорошо? — осторожно спросила я, присаживаясь напротив.
— А? Да, да, просто голова забита, — он даже попытался улыбнуться, но глаза остались пустыми. — Извини, Оль, дел навалилось, клиент сегодня прилетает из Питера, надо проект ему показать...
Я кивнула. Врёт или нет — проверишь поди. У Алексея своя архитектурная фирма, бывало и правда — суета, сроки. Но раньше он делился переживаниями, мог ночью растолкать: "Мне аэропорт в Калининграде снился, прикинь, я же его на днях как раз проектирую".
А последние пару месяцев будто отгородился невидимой стеной. Приходит поздно, надолго уходит "в магазин", дни рождения друзей отмечает без меня — "с коллегами, не обижайся". И сейчас вот этот взгляд...
Он быстро доел, вытер губы салфеткой и встал:
— Спасибо, вкусно. Я побегу. Сегодня, возможно, допоздна. Ты не жди, ладно?
— Угу...
Я проводила его в прихожую. Лёша натягивал пальто, уронив шарф. Схватил со столика ключи от машины — и вместе с ними какой-то блестящий прямоугольник. Я узнала фирменный конверт ювелирного бутика, куда мы иногда заглядывали вместе.
— О, что это? — с любопытством спросила я.
Алексей дёрнулся: — Э-э... Пустяк. Подарок новому партнёру по бизнесу, у него дочка родилась, вот, решил сувенир...
Говорил он слишком суетливо. И слишком быстро сунул конверт в карман. Мне в нос ударил резкий древесный запах его одеколона — похоже, выплеснул полфлакона, перебивая какой-то другой запах? Женские духи? Морок... Наверное, почудилось.
Мы вместе вышли на лестничную клетку. Он чмокнул меня в щёку на прощание. Я сдержалась, чтобы не попытаться поцеловать его глубже — вдруг отвернётся? И правда, Лёша уже поспешно сбегал вниз, даже не оглянувшись. Через минуту хлопнула дверь подъезда.
Обычно в это время я спокойно допиваю кофе и начинаю свои созвоны — я фрилансер, работаю иллюстратором дома. Но сегодня меня будто подменили.
В груди расползалось неприятное чувство, как чернильное пятно на белой скатерти. Я закрыла дверь, вернулась на кухню — и заметила на подоконнике смятый чек. Видимо, Лёша выронил вместе с ключами.
Я разгладила измятый клочок бумаги. Прочла — и холод прокатился вдоль позвоночника: "Ожерелье «Два сердца» — 45 000 руб. Наличными. Спасибо за покупку!"
Ожерелье "Два сердца"? Подарок партнёру, у которого родилась дочь? Очень сомнительно. Женское украшение, явно не для младенца. И цена... Для коллеги он бы не стал такую сумму спускать.
Меня затрясло. Я автоматически домыла посуду, не отдавая отчёта что делаю. Сердце то замирало, то гулко бухало о рёбра. В голове всплывали отрывки — последние месяцы, его отстранённость, новый пароль на телефоне...
Я отмахивалась: мол, кризис среднего возраста, стресс. Но теперь... Ювелирка за сорок пять тысяч. "Два сердца". Боже… Неужели у него кто-то?
Спустя полминуты пришла мысль похуже. "Дочка родилась" — он про коллегу... А если про себя? Если он сам стал отцом? Почему "два сердца"? Подвеска с двумя камнями — на память о рождении двойни?!
Я нервно рассмеялась своему отражению в окне. Бред... двойня? У Алёши? Нет, невозможно. Я бы почувствовала. Не может человек так обманывать двенадцать лет... Ведь не может?
Руки предательски дрожали. Я опустилась на табурет, пытаясь выдохнуть. Надо успокоиться и не делать глупостей. Ну, допустим, изменяет. С кем-то молоденькой, стандарт. Но двойня?! Хватит себя накручивать. Сначала надо выяснить правду.
Телефон едва не выпал из влажных пальцев. Я позвонила мужу. Один гудок, второй... На шестом он взял трубку: — Да, Оль, что-то случилось? — голос напряжённый, вокруг шум дороги.
— Ты уже в офисе? — спросила я, стараясь, чтоб голос не дрожал.
— Эм... да, почти подъезжаю, — на заднем плане протяжно сигналили клаксоны. — Что-то срочное?
— Нет... Ничего, — выдохнула я. — Просто хорошего дня хотела пожелать.
— А, ну спасибо. И тебе, — он помолчал. — Всё, давай, потом.
Я отключилась. "Почти у офиса", значит. Наврал. Он даже не выехал за пределы нашего района — я по звуку поняла. Не было пробок у него, тихо слишком. Значит, только сел в машину, плетётся рядом. Зачем соврал?
Я прижала ладони к горящим щекам. Измена перестала быть гипотезой. Он, похоже, едет не в офис. А куда? К ней?
Кто она, эта другая? Сколько это длится? И почему... почему я ничего не видела?!
Внутри закипал тошнотворный коктейль из обиды, страха и злости. Нельзя просто сидеть и ждать вечера. Мне нужна правда — хоть самая страшная, но сейчас.
Я кинулась в спальню, надела первые попавшиеся джинсы и свитер. Через пару минут уже вылетела из подъезда и прыгнула в свою маленькую машину, дрожащими пальцами заводя мотор.
По трассе от дома я вскоре приметила впереди его тёмно-синий внедорожник. Держась на расстоянии, поехала следом. В груди всё сжалось до боли. Хотелось и плакать, и кричать. Господи, лишь бы оказалось недоразумение...
Мы тянулись через привычную утреннюю толчею. За окном проплывали безликие панельки проспекта Вернадского, потом серо-сталинские фасады ближе к центру. На светофорах я подъезжала ближе и видела затылок Алексея, сливающийся с подголовником.
Как я раньше любила гладить пальцами там, на его затылке, ероша мягкие волосы... Стиснула зубы. Слёзы застилали глаза, но я не моргала — боялась потерять его машину.
Около метро Шаболовская он вдруг свернул направо. Я, рискуя привлечь внимание, пристроилась следом. В конце улицы высилась громада из жёлтого кирпича — Родильный дом №8. Сердце ухнуло в пятки.
К роддому?!
Алексей въехал на территорию через кованые ворота. Я притормозила за углом, едва дыша. Через минуту выбралась из машины и, забыв про пальто, бегом направилась ко входу.
Возле двери я едва не столкнулась со счастливым парнем с шариками "It's a boy!". У меня потемнело в глазах. Я рванула внутрь. Белый холл, охранник за столом даже не окликнул — я, должно быть, выглядела как взбесившаяся роженица. В ноздри ударил запах лекарств и хлорки...
И вот я здесь. Мой муж — в нескольких шагах, за дверью, откуда донёсся тихий скрип. Я слышу писклявый плач — и его приглушённый голос. Он там. Со своими... детьми.
Не помню, как подошла к палате и толкнула тяжёлую дверь. Перед глазами будто плёнка: вижу, но не могу осознать. На высокой кушетке лежит молодая женщина с измождённым, но счастливым лицом. Волосы прилипли ко лбу, под глазами тёмные круги усталости, но она улыбается. В её руках — два крошечных свёртка. Два.
Рядом стоит Алексей. Мой Алексей. Аккуратно поддерживает один свёрток, а во втором шевелится розовое личико. Младенцы. Двое.
У меня вырывается какой-то звериный звук — то ли стон, то ли хрип. Алексей вскидывает голову. Наши взгляды встречаются. Он белеет как полотно. Женщина на кровати переводит взгляд с него на меня, улыбка гаснет.
— Оля... — хрипло выдыхает он. В глазах паника.
Я хватаюсь за косяк, чтобы устоять. Горло перехватило, но я выдавливаю:
— Поздравляю... папаша.
Голос сорвался на визг, второе слово отравлено болью. Алексей моргает, беззвучно открывая рот, потом судорожно передаёт ребёнка женщине. Та вдруг прижимает малышей к груди, а глаза расширяются от ужаса:
— Кто... это?
— Жена, — бросаю ей и коротко смеюсь.
Слово "жена" отдается диким эхом у меня внутри. Хочется то ли гоготать, то ли разрыдаться.
— Оля, давай выйдем, — торопливо говорит Алексей, вставая между мной и кроватью, будто защищая любовницу.
Я ещё секунду смотрю на эту нелепую сцену: они — как семья, а я — чужая. Меня снова начинает трясти. В висках стучит, темнеет в глазах.
Нет, нельзя здесь оставаться… задохнусь.
Я разворачиваюсь и выбегаю в коридор, чуть не сбив ту самую медсестру. Та ахает мне вслед. Но я уже несусь к выходу, почти вслепую, сквозь пелену слёз.
— Оля, стой! — слышу тяжёлые шаги позади.
На улице ледяной мартовский ветер бьёт в лицо. Я спотыкаюсь на крыльце, хватаюсь за холодные перила. Нужен воздух, иначе упаду. В грудь будто врезался раскалённый лом — это застрявший внутри рыдающий всхлип.
Алексей настигает меня у самого выхода, хватает за плечо. Я отшатываюсь, сбрасывая руку: — Не трогай меня!
Он поднимает ладони, сдаваясь: — Хорошо... не трогаю. Только прошу — выслушай...
— Что?! — оборачиваюсь. Перед глазами плывут красные круги. — Что ты хочешь сказать?! Что у тебя двое детей на стороне? Или девочки? Я даже не знаю, кто они!
Я почти кричу.
Какая-то женщина с подарочным пакетом ускоряет шаг, косясь на нас. Алексей сглатывает: — Мальчик и девочка... Оля, я... я хотел тебе всё рассказать, честно...
— Правда?! Когда? После их школы или института?! — я уже не сдерживаюсь, слова летят сами. — Двенадцать лет, Лёша... Двенадцать! Я верила тебе, дом берегла, любила... А ты...
— Это ошибка, — шепчет он. — Большая ошибка... Я и не думал, что так получится, клянусь...
— Ошибка?! — я хватаю ртом воздух, будто меня ударили. — Двое детей — ошибка? Случайно вышло? Споткнулся и упал в чужую постель, два раза подряд?!
Он морщится от моих слов: — Не кричи, умоляю... Веронике сейчас нельзя волноваться...
— Ах вот как — Веронике нельзя! — меня едва не трясёт. — А мне, значит, можно, да? Мне волноваться не вредно!
— Оля... — он тянется ко мне, но я отступаю.
Подъезжает чёрная Toyota, гудит — такси для какого-то счастливого папаши. Я жмусь к стене, пропуская водителя с автокреслом наперевес. Алексей тоже отходит, не спуская с меня глаз.
— Прости меня... — тихо говорит он, когда машина уезжает и вокруг никого. — Я всё испортил. Всё... Ты должна знать: для меня это ничего не значило, пока... ну, пока она не забеременела.
Я молчу, пытаясь унять дрожь. Он делает осторожный шаг ближе: — Банально, я скотина, знаю. Но мы с тобой... ты же видела, у нас тогда не ладилось... Ты всё про детей, а я чувствовал себя загнанным. Ну и сорвался. Встретил её...
Он льёт и льёт, а я почти не слышу смысла — только родной когда-то голос произносит чужие гадкие слова, оправдания жалкие...
— ...клянусь, думал, просто интрижка, ничего серьёзного, но завертелось...
— Хватит, — обрываю я вдруг удивительно спокойно. — Молчи.
Он захлопывается, как мальчишка. Стоит, опустив голову. Я шагнула вперёд и тихо спросила: — Сколько времени это продолжается?
— Два года... — еле слышно ответил он.
Два года. У меня поплыло перед глазами. Два года из двенадцати. Значит, десять лет всё было хорошо, а потом... Слетела икона с полки и рухнула в грязь. Всё, чему я верила, оказалось ложью.
— Вы хотели этих детей? — губы едва шевелятся.
— Нет... то есть, она хотела. Специально... Она понимала, что иначе я не уйду от тебя, — выпалил он вдруг горько. — Я бы никогда тебя не оставил, Оль... Веришь?
Я смотрю на него. Родное лицо, родные черты — а глаза чужие. Я верила раньше каждому слову. А теперь? Веришь? — звенит у меня в ушах. И я понимаю: нет. Не верю. Ни единому слову.
— Не знаю, — честно отвечаю. — Не знаю, где правда, а где ты опять врёшь. Может, и сейчас всё переворачиваешь, выставляя её виноватой.
Он мотает головой, вздыхает: — Нет, нет... Я честно... Я в панике был, я не хотел этих детей... И не хочу потерять тебя. Прости меня, прошу, родная...
Слово "родная" бьёт в сердце. Я вздрагиваю, будто он дал пощёчину. Молча стаскиваю обручальное кольцо с безымянного пальца. Разжимаю пальцы. Золотой кругляш падает в сугроб у моих ног. Мы оба смотрим, как он тонет в рыхлом снегу.
— Всё кончено, Лёша, — говорю я пустым голосом. — Уходи. Твои дети ждут.
Он дёрнулся, будто хотел поднять кольцо, вставить на место, что-то исправить — но я мотнула головой. Он застыл. Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга. Моё лицо словно каменное — слёзы кончились, внутри выжжено дотла. Алексей плачет. Впервые вижу, чтобы он плакал — навзрыд, по-настоящему. Но мне уже всё равно.
Я развернулась и пошла прочь, к своей машине. Он не стал догонять. Лишь сорвавшийся с его губ стон пронзил мне спину. Но меня уже не трогает.
...Через полчаса я опомнилась: еду без цели. Автоматом кружила по улицам, не чувствуя рук на руле. Остановилась где-то на набережной у Парка Горького, колёса грустно шлёпнули по талым лужам.
В машине холодало — печка давно отключена. Я сидела, вцепившись в руль, и смотрела, как за лобовым медленно падают хлопья снега. Тихо, безмолвно, как в немом кино. И вдруг меня прорвало: я разрыдалась, уткнувшись лбом в руль.
Минут пять я, наверно, всхлипывала, размазывая слёзы по щекам. В висках гулко стучало, я слышала только свой плач да шорох дворников по стеклу.
Вдруг рядом раздалось осторожное:
— Девушка, у вас всё в порядке?
Я подняла глаза. Снаружи, нагнувшись к приоткрытому окну, стояла женщина лет пятидесяти в форме парковочного инспектора. Она сочувственно заглядывала, надеясь, что со мной всё нормально.
— Н-не волнуйтесь... сейчас уеду, — хрипло сказала я, вытирая лицо рукавом.
— Вы плачете... — тихо проговорила она.
— Всё нормально, — выдавила я. — Правда. Жизнь...
Женщина понимающе кивнула, но не трогалась. Я вздохнула, собралась и завела двигатель. Она отошла. Я выехала обратно на дорогу.
Почему-то стало чуть легче. Короткий контакт с чужой, но доброй душой — как глоток воздуха. Я справлюсь. Смогу жить дальше.
По пути я завернула к лучшей подруге, Светке. Едва она увидела мой вид — опухшие глаза, трясущиеся губы — сразу всё поняла. Обняла крепко, и я снова разрыдалась у неё на плече. Мы просидели весь день на её кухне, она молча гладила меня по спине и бесконечно ставила свежий чайник.
— Знаешь, чего мне хочется? — прошептала я, когда потоки слёз иссякли.
— Чего, родная? — Света отодвинулась, заглядывая мне в лицо.
— Напиться в зюзю, — горько усмехнулась я. — Чтобы забыться и больше не чувствовать.
— Глупости, — покачала головой подруга. — Это боль говорит. Держись, Оль. Я рядом.
Светка не отпускала меня до вечера. Мы посмотрели молча старый чёрно-белый фильм, и ближе к ночи я поняла, что больше не могу пить её сладкий чай. Стало тошно от сиропа жалости — не потому, что Света что-то делала не так, а потому что я вдруг разозлилась. На себя. Сколько можно реветь?
В половине двенадцатого я вызвала такси до дома. Света уговаривала остаться, но я отказалась. Мне нужно вернуться в свою крепость — пусть разрушенную, но свою.
Пока ехала, глянула телефон. Десятки пропущенных от Алексея.
Несколько СМС: «Оля, прошу, поговори со мной.» — стёрла. «Я уйду от неё, клянусь, только дай шанс.» — стёрла, хотя на слове "уйду" усмехнулась. Смешно: он ещё не "женат" на ней, а уже "уйдёт". «Позволь мне всё объяснить... Пожалуйста.» — удалила. Удаляла всё подряд, не отвечая. Пусть захлебнётся в своём раскаянии, если оно есть.
Дома стояла звенящая тишина. В прихожей пахло его одеколоном — видимо, забегал забрать вещи. Я включила свет: на тумбочке лежала связка его ключей. Значит, пришёл и оставил. На столе чисто — забрал своё? В гостиной пустела полка, где стояли его книги по архитектуре. Да, похоже, прихватил что счёл нужным.
Я медленно прошлась по комнатам. В шкафу вместо его костюмов — только мои платья. В ванной — ни бритвы, ни одеколона. Алексей исчез из моего дома так же стремительно, как и из сердца. Будто мираж растаял за один день.
Остановилась у туалетного столика. На нём одиноко лежала наша свадебная фотография в серебряной рамке. Я взяла рамку и долго смотрела на снимок: двое счастливых дураков целуются под крики "Горько!".
Хотелось швырнуть, расколоть стекло, как он расколол мою жизнь. Но я не стала. Просто убрала фото в дальний ящик комода. Всё. Прошлого больше нет.
...Через два месяца мы официально развелись. Процедура прошла буднично: пара подписей, штамп, дежурное "Поздравляем с окончанием процесса".
Мы почти не говорили. Алексей выглядел похудевшим и постаревшим. Я была холодна и вежлива. Никаких сцен — все они остались там, в тот мартовский день у роддома.
Он пытался предложить раздел имущества, помощь, что-то мямлил насчёт "я всё для тебя..." — я отказалась от всего. Квартиру мы снимали, машина моя, накоплений нет. Он хотел оставить мне машину, я пожала плечами: она и так моя. Жалость сквозила у него во взгляде.
Наконец произнёс: — Не думал, что всё так выйдет. Прости меня ещё раз... За всё.
— Живи, как знаешь, — тихо ответила я. — И я буду.
Я вышла из ЗАГСа на удивление лёгкая. Будто тяжелющий рюкзак упал с плеч. Только шрамы саднили сердце — но заживут. Я выживу, сколько бы ни болело.
Сейчас, спустя полгода, я впервые проснулась с облегчением от того, что одна. В доме пахнет моим новым кофе с корицей. За окном садится солнце. В шкафу порядок. В душе — тоже. Иногда боль ещё откликается, особенно по ночам, когда проснусь и понимаю: его нет рядом. Но с каждым днём всё тише.
Верить людям страшно — обжёгшись на молоке, дуешь на воду. И всё же не хочу озлобиться. Где-то внутри тлеет способность доверять. Просто впредь я не буду игнорировать тревожные звоночки.
Главное — я снова верю себе. Своим глазам, своей интуиции. Больше никаких слепых зон.
Двенадцать лет жизни не вычеркнуть. Но я — жива, слышишь, вселенная? Я жива! И впереди, знаю, меня ждёт что-то новое. Может быть, даже хорошее.
Я оставила позади двенадцать лет, как сгоревший дотла дом, из которого удалось вырваться. Теперь у меня впереди — вся жизнь. В этой новой жизни больше нет места лжи.
"Если мужчина бросил жену ради любовницы, неизвестно ещё, кому повезло — жене или любовнице."
— Фаина Раневская
Уважаемые читатели!
Сердечно благодарю вас за то, что находите время для моих рассказов. Ваше внимание и отзывы — это бесценный дар, который вдохновляет меня снова и обращаться к бумаге, чтобы делиться историями, рожденными сердцем.
Очень прошу вас поддержать мой канал подпиской.
Это не просто формальность — каждая подписка становится для меня маяком, который освещает путь в творчестве. Зная, что мои строки находят отклик в ваших душах, я смогу писать чаще, глубже, искреннее. А для вас это — возможность первыми погружаться в новые сюжеты, участвовать в обсуждениях и становиться частью нашего теплого литературного круга.
Ваша поддержка — это не только мотивация.
Это диалог, в котором рождаются смыслы. Это истории, которые, быть может, однажды изменят чью-то жизнь. Давайте пройдем этот путь вместе!
Нажмите «Подписаться» — и пусть каждая новая глава станет нашим общим открытием.
С благодарностью и верой в силу слова,
Таисия Строк