Телефон сыграл похоронный марш, и все с изумлением уставились на Кирилла, тот поднял палец, призывая нас к молчанию, и внимательно прочёл, что ему прислали. На лице его появилась знакомая мне котовья ухмылка, и я поняла, что новости будут ошеломляющими.
Кирилл царственно кивнул.
– Господин нотариус! Читайте!
Нотариус расправил плечи и гулким голосом, в тон телефонному звонку, стал читать.
– В случае появления ещё одного наследника до похорон, то зачитывается последнее и окончательное Завещание, – он посмотрел на всех. – Дословно! «Если придёт пятиюродный наследник из рода Карповых, то получит миллион с условием, что никогда потом, после получения оного, не подойдёт к этой квартире. Обе внучки получат также в этом случае по миллиону рублей, с тем же условием. Анна получит в добавок машину. Неля Степановна, получает полмиллиона и в течение года должна жить в этой квартире. Горничная Наташа получает двести тысяч, Декабрина Котина, сиделка, получит всё моё состояние и квартиру при условии, если она найдет клад, закопанный в Пермском крае, а именно «Палею». Если кто-то из наследников готов искать закопанный клад, то он разделит наследство с Декабриной, за исключением квартиры, которая при любых условиях достаётся Декабрине. Наследники подписывают обязательства, которые изменить не могут, в противном случае все недвижимое имущество и вклады получает Отдел ветеранов Конторы, в которой Иларий Евграфович работал всю свою жизнь. В случае смерти наследника его доля также переходит Отделу ветеранов Конторы»
– И? – просипел Виссарион.
– И это все! – сообщил нотариус.
Минуту была тишина, потом Снежана вскочила.
– Вот и отлично! Не супер, но с паршивой овцы хоть шерсти клок!
– Вы хотите, чтобы Вас сочли недостойной наследницей? – холодно поинтересовался Кирилл. – Здесь много свидетелей и суд…
– Нет! Простите. Это нервы! – пролепетала Снежана и на всякий случай, наклонившись, продемонстрировала свой роскошный бюст.
Анна Владимировна зарыдала и прогнусила в носовой платок:
– Простил! Святой человек!
Виссарион ухмыльнулся.
– Смотрите, а наша пронырливая детдомовка молчит. Я сразу понял, что ты, Декабрина, ищешь с кого побольше содрать! Наши с вашими почти со всеми переспали, только ты всё выпендривалась. А ты значит, старичка оприходовала?
Я из-за потока грязи, обрушившейся на меня, только смогла открывать и закрывать рот, потому что не знала, как его одернуть. Виссарион, вдохновлённый моим, молчанием, уже почти кричал:
– Изображала праведницу, а ты, значит, с дальнем прицелом?! Уж и никому-то не нужна, ведь тридцать, а всё молодишься!
От ярости слёзы потекли ручьем, но я задрала нос и… Промолчала. А что говорить или спрашивать? Он не знал Деда, и ему нужны были только деньги. Все тоже молчали и смотрели на него, и этот здоровяк окончательно взбеленился:
– Что вы вылупились?! Да, я тоже не лучше! Но я давно слежу за этой помойной крысой, – он перегнулся через стол и заорал мне в лицо так, что я отодвинулась. – Благородная?! Да?! А я ведь почти поверил, что есть такие! Поверил!! А зря! Зря!! Хотя Викентий мне говорил, что он тебе не подошёл, потому что бедноват для тебя. Я ему даже нос тогда сломал, а он был прав. Значит он напрасно пострадал. Ведь на него его отец так наехал, да и мать не пожалела, назвала мелким подонком, а ты… – я свирепо прикусила губу, чтобы не возражать и смогла промолчать, но это только взбесило Виссариона. – А тебе… С тебя, как с гуся вода! Все похохатываешь?! Чем ты лучше всех наследников? Чем ты старику так угодила? Хотя старикан был странный, ничего не скажешь. Моя-то, неизвестно какая-то, прабабка на этого старикана донос в ЧК накатала. Она-то любила его, а он её в упор не видел. Так бумеранг сработал, тот самый, про который в женских романчиках пишут. Всех её родных посадили, так он оправдал их, а во время войны от голода спас. Блин, просто вечный какой-то старик! Дневник я её прочёл. Она грамотная оказалась, и дневник писала, старая... Ненавижу её!
– Где дневник? – Кирилл протянул руку.
– Сжёг я его, – увидев кривые улыбки, Виссарион шмыгнул нос. – Не до конца. В смысле, не всё. Оставил кое-что… Невозможно понять, как так можно любить, когда ненависть кипит?! Но как я её теперь понимаю!!
Он вытащил из пакета, в котором принёс старинный фотоальбом и в пластиковом пакете лежали обгорелые, почти коричневые листки и бережно положил на стол.
– Вот!
Кирилл вздохнул.
– Нет, не понимаешь, но ты сможешь! Ты же наследник многого: и очень хорошего, и невероятно плохого, может хоть ты что-то снимешь с твоего рода. Твоя пра-прабабка не только доносчица, но и убийца! Ты и сам знаешь это! Ведь ты всё прочёл. Она же отравила из-за ревности невесту Ираклия, та ужасно мучилась перед смертью. Так твоя прабабка и жила с этим всю жизнь, и со своей ненавистью, и его равнодушием. Не понимала, что он сразу стал считать её упырём. Нелюдью!
– Господи! – беззвучно, только губами, проговорил Виссарион.
Кирилл нахмурился.
– Все мы иногда встречаемся с темной стороной жизни. Послушай, парень, через полгода ты получишь деньги, не большие, но и не маленькие. Трать их, как хочешь, а теперь уходи! Не порть того, что расцвело в душе. Да-да! Я вижу это! Сохрани это чувство! Ведь и сам не веришь в то, что сказал. Может ты единственный, кто сможет обелить весь твой род. Этот гнев… Поверь, это сгорает шелуха проклятья! То, что расцвело однажды поможет тебе встретить истинную твою любовь, не юношескую! Ты увидишь и не ошибешься! Нотариус тебя найдёт.
– Что?! Господи… – Виссарион выдохнул это, потом встал, собрал со стола документы. Осмотрел всех, поклонился мне и ушёл.
Снежана, которая всё это время стояла, совсем неизящно плюхнулась, и страдальчески прощебетала:
– Я получу деньги только через полгода? Так долго?! Мне надо позвонить куда-то?
Нотариус покачал головой.
– Нет! Оставьте Ваш адрес и телефон. Я сам вас найду! Зайдите ко мне, я всё объясню, что Вы должны подписать. Это касается всех наследников. Это в ваших же интересах.
Снежана подняла какой-то пакет, лежавший на краю стола, и брезгливо вытряхнула содержимое на стол, потом отряхнула руки.
Неля Степановна ахнула.
– На скатерть?! Что же это Вы делаете?
– А это ошмётки от чего-то сгоревшего, что забыл этот молодой человек. Вы всё равно обязаны дом содержать в порядке, вот и выбросите их. Вообще-то, зря вы это древнее старье на стол стелите. Пылища в ней многовековая. Я только коснулась, и все руки грязные.
Неля Степановна вскочила, но я посадила её и стала всё убирать. Пепел и сгоревшие ошмётки попали на меня и на Митяя, он стряхнул всё, потом покачал головой и вытряхнул всё в ведро. В месте, где всё это упало на скатерть, появилось пятно, пришлось поднять скатерть и вытереть какую-то пыль под ней со стола, наверное, это от этих же обгорелых остатков.
Мне стало грустно. Когда-то давно мастерицы плели эту скатерть, и она радовала своих хозяев изысканностью и замысловатостью плетения. Да и сейчас скатерть прекрасна, и чашки для чая только подчеркивают это, но ведь найдется обязательно какая-то негодяйка и всё испоганит.
– Это наследство свело всех с ума. Просто ужас какой-то! А ведь, завтра хоронить Ираклия Евграфовича, и значит, осталось всего-ничего до отъезда в поисках клада. Мне ещё никто ничего не сказал, откуда и куда лететь. Столько лет прошло! А если я найду вот такие же ошметки? Это будет считаться достаточным для получения наследства?
Все с интересом посмотрели на меня, а Митяй презрительно гавкнул:
– Наследница! Ты сначала найди!
У меня ужасно разболелась голова, и я угрюмо гавкнула в ответ:
– Ну всё, разбирайтесь с остальным сами!
Я пошла к дверям, а вслед за мной заторопились остальные. У дверей меня оттолкнула Снежана в своей роскошной шубке, презрительно осмотрела мою куртёшку, прошипев:
– Голодранка!
Хорошо, что есть, кто тебя любит! Меня дома ждали тётя Бася и дядя Сеня. Из памяти выпало, как я приехала домой и как заснула.
Сон в этот раз приснился, странный. Иларий Евграфович улыбался мне и говорил, как говорил, когда мы играли в последний раз: «Пробьёмся!». Как живой. Во сне я плакала.
Похороны были для меня ничего не значащими. От осознания потери, голова болела, тошнило. Гроб был закрытым. Кто-то говорил какие-то слова. Я ничего не воспринимала.
Какие-то ограды, кресты. Рыдающие Неля Степановна и Анна Владимировна. Постоянная дурнота. Кирилл и Хаук оказывается держали меня. Все остальное как-то смешалось. Не помню погоды, только холодный пронизывающий ветер с каплями дождя и снежной крупы. Наверное, были и поминки, тётя Бася что-то говорила, кто-то что-то ещё говорил. Митяй, который оказывается был рядом со мной, возмутился:
– Слушай, слишком уж ты надрываешься, демонстрируя горе!
Я ничего не стала говорить, хотя все этого ждали, потому что старалась, чтобы мне не вывернуться на накрытый стол.
На другой день у меня поднялась температура, я лежала пластом, ко мне заглянул Кирилл и сообщил:
– Как хочешь, а через неделю надо будет встать. Надо лететь, искать клад! – я повернулась к нему спиной. Кирилл фыркнул. – Выздоравливай и не волнуйся! По крайней мере, здесь у тебя будет охрана.
– Не надо!
– Хаук и Митяй, – он старался быть суровым, но погладил меня по голове.
– Митяя видеть не могу. Он на меня гавкает!
– Хорошо! Он будет охранять, но ты его не увидишь, – Кирилл сел на край дивана. – Знаешь, ему стыдно.
– Не надо, Кирилл! Я же видела его лицо! Ему не стыдно, а мне противно из-за этого.
– Он работает над собой!
– Без меня!
– Именно с тобой. Ты его лекарство, – и опять погладил по голове.
Он ушёл, а дни потянулись, как кисель тёти Баси. Есть я не могла, только пить. Тетя Бася наладилась мне крепкие бульоны варить и какие-то компоты и чаи из трав. От некоторых трав меня начинало так рвать, что тётя Бася пугалась. Я слышала, что она с кем-то очень бурно разговаривала в нашей гостиной, но, с кем именно, не слышала. Я почему-то вообще стала очень плохо слышать. Как-то очнулась, а напротив меня сидит Митяй.
– Я пришел просить прощения, – и выпятил губу.
Знаю я, когда так выпячивают губу, я и сорвалась:
– Уходи и живи со своим презрением! Ко мне не подходи!
– Я хочу объяснить.
– А я не хочу слушать! – проорала я. – Пошёл вон!
Он потоптался и ушёл, и опять за стеной я услышал разговор, но слов я не понимала, как будто вороны каркали. Тётя Бася принесла бульон, после первого же глотка меня вырвало. Она убежала и принесла какой-то кефир.
– Не буду!
– Пей! Твой ФСБэшник принес. Это – детское питание! – рассердилась Тётя Бася. – Он эти пакетики чуть-чуть в своих руках согрел. Даже шептал на них что-то. Пей!
Стало полегче. Этим кефиром она меня и отпоила. Через четыре дня я доползла до душа, потом завернувшись в полотенце сидела в гостиной и смотрела на дядю Сеню.
Тот перепугано просипел:
– Э, как тебя завернуло! Да же и не знал, что можно так скукожиться за неделю. Врач был, говорит, что у тебя какой-то вирус лютует и надо пить рисовый отвар. Бася сегодня дежурит на рынке, я тебе сварил суп. Ну его это отвар, от него сдохнуть можно. Силы нужны! Мне такой суп бабка в детстве варила.
Я ела бульон из супа и удивлялась, потому что не только плохо слышала, но и абсолютно не чувствовала вкуса. Однако чашку я осилила, и опять полезла в душ. Все оставшиеся три дня до намеченного срока, я пила какие-то отвары, от некоторых ужасно рвало, и я научилась их отличать по цвету, и ела холодец. Это придумала тетя Бася. Мне стало полегче, почти.
Декабрь в Самаре – это месяц неожиданностей, может быть и мороз, и метели, а может и разразиться ледяной дождь. Чем холоднее становилось, тем мне становилось легче. Выпал снег, и я почти пришла в себя. Мы с тётей Басей вместе собрали рюкзачок, и я отправилась на такси в аэропорт, потому что Кирилл передал через тётю Басю, что пора. Собирать мне было почти нечего.
Вот и аэропорт.
Вирус здорово подкосил меня, потому что в аэропорту Хаук прошёл мимо меня – не узнал. Из-за того, что я почти не слышала, наверное, очень громко крикнула:
– Хаук! Это я!
Он повернулся и перепугался, потом что-то стал говорить. Я захватила с собой блокнот и карандаш и написала ему:
– Привет! Пиши мне, я ничего не слышу! Это осложнение после вируса. Если говорю, то, наверное, ору, как сумасшедшая. Не пугайся!
Хаук помрачнел и написал:
– Летим на Урал! Это ничего, что он со мной?
Я повертела головой, однако, никого из знакомых не увидела, поэтому спросила:
– Кто?
Хаук написал:
– Может вернёмся?
– А как же клад Ираклия Евграфовича? Мне, если честно, на наследство плевать, но раз Деду нужно было отдать эту Библию, то это – важно!
– Как ты в таком состоянии будешь искать? – нахмурился он.
– В тайге только звери, с ними не разговаривают, – наскребла я на бумаге. – Хаук, ты не волнуйся! Меня уже не рвёт, и я скоро начну слышать.
Он посмотрел на меня с каким-то беспокойством.
– А видеть?
Я даже перепугалась.
– Ты что?! Я же всё вижу. Ты не думай, я и говорить могу. Но какой смысл говорить, если я себя не слышу, поэтому писать удобнее.
Хаук тронул меня за плечо и написал в блокноте:
– Может лучше на телефоне?
– Нет, Хаук! Телефон норовит, что-то своё написать. Нет уж, лучше писать!
– Тогда пошли, вон туда! – он ткнул в сторону каких-то тёток, сидящих за стеклом.
Я решила, что это – досмотр личных вещей.
– Зачем? Хотя… Мой рюкзак, вот! Держи! – написала я и сунула ему под нос. – Не волнуйся, он лёгкий, там всего чуть-чуть, но я что-то боюсь его потерять или забыть. После болезни я какая-то никакая.
– Балда! Надо зарегистрировать билеты и паспорта, а потом пройдём на лётное поле. Денька! Встань здесь, в конце. Я попробую, чтобы нас побыстрее пропустили. Не упадешь?
– Нет! Все будет хорошо!
Видимо, Хаук всё-таки договорился, так как он меня поманил. Я, чтобы никого не задерживать, быстро затрусила к нему, но из-за слабости умудрилась, проходя под лестницей, треснуться об неё. Из глаз посыпались искры, у меня закружилась голова.
Восхищаюсь им! Я не упала! Я не видела, как, но Хаук подскочил ко мне, подхватил меня на руки и почти бегом меня понёс, наверное, в самолёт.
Какой-то мерзкий сладкий запах мне забил рот и нос. Я из-за этого заснула, а проснулась, когда мы куда-то уже летели. Говорить мне не хотелось. Рядом кто-то посапывал, ну и я заснула. Не знаю сколько мы летели, но у меня всё онемело, и я захотела пить. Написала:
– Хаук, попроси у стюардессы воды! Если можно без газа.
Спустя мгновение, он подсунул бутылочку ко моему рту, и я с наслаждением напилась. Вода оказалась минеральной, и имела какой-то мерзкий привкус. Ну вот, вкус и вернулся, лучше бы не возвращался.
Я раньше никогда не летала на самолете, а теперь так обидно, умудрилась полететь, не долечив вирус, да ещё ночью, поэтому все-то мне противно. Я заснула. Очнулась от холода.
Продолжение следует…
Предыдущая часть:
Подборка всех глав: