В архивном фонде Шуйского уездного суда сохранилось немало уголовных дел, характеризующих весь спектр правонарушений, распространенных на территории уезда в конце XVIII – первой половине XIX вв. Наверное, самым уникальным было «пасквилотворчество» – изготовление так называемых «пасквильных писем», порочивших доброе имя того или иного лица. Главное отличие пасквиля от обычного доноса было в том, что это сочинение являлось анонимным. Один из немногочисленных случаев подобных правонарушений относится к концу XVIII в. Фигурантами дела являлись, естественно, представители «уездной интеллигенции»: учитель Шуйского народного училища Дмитрий Семеновский, его суздальский коллега Никита Федоровский и преподаватель философии Суздальской семинарии П.Е. Лебедев.
История началась с того, что Федоровский 1 июля 1793 г. получил два конверта с письмами, отправленными шуйским учителем Дмитрием Семеновским своему приятелю, преподавателю семинарии Петру Лебедеву. К конверту Лебедева якобы была приложена пасквильная записка, «касательно до опорачивания чести жены» Федоровского, «и употребленные в ней речи к поношению церкви святой». Эту записку он оставил у себя, а конверты отправил по назначению. О содержании «пасквильного письма» Никита немедленно сообщил Суздальскому епископу Виктору. Однако последний не нашел в записке ничего предосудительного, сочтя ее просто за «збродное и смешное сочинение». Тогда священник отправил «пасквильное письмо» в местную Управу благочиния. Полностью не полагаясь на это учреждение, он и сам направил подробный доклад о происшествии в Суздальский уездный суд. Оба сообщения поступили в Суздаль почти одновременно – 18 и 19 августа. Интересно, что канцелярист Управы благочиния отметил лишь то, что в записке «чрезвычайно опорочена» честь жены Федоровского, Анны Егоровны, а вот о «поношении святой церкви» в пасквильном письме не упомянул ни словом. Внимательно ознакомившись с содержанием документа, никаких резких выражений в адрес церкви чиновник не нашел.
Из объяснений Семеновского по этому делу следует, что записка действительно написана им, но адресована непосредственно Петру Лебедеву. Письмо Семеновский отправил с крестьянином Ковровского уезда Тимофеем Алексеевым. Однако последний по незнанию, или злому умыслу передал послание Федоровскому. Пресловутая же записка была приложена к письму «для куриозности» и делится на два пункта: в первом отмечен «поступок товарища с женою», а во втором имеется «совсем непонятная» смесь русского языка и латыни. Записку, по уверениям Семеновского, он написал еще в Санкт-Петербурге, списав текст у студента Воронежской семинарии Алексея Сигиревича «единственно для непонятного и смешного оной содержания, изъясняющего глупость сочинителя». Что касается обвинений, предъявленных ему, то «о поношении чести жены» Федоровского Семеновский «никогда и не воображал». Он замечал, что о коллеге в записке «ни одного слова не выражено и удивительное дело ученому и довольно просвещенному человеку, каков Федоровский, худо так судить и выводить из смешного сочинения дело, да еще и важное, касающееся до поношения церкви».
Письмо, собственно говоря, приложено к делу. Оно, несомненно, адресовано Лебедеву. В первой части Семеновский сообщает, что не может приехать в Суздаль, так как задолжал большую сумму, и имеет в своем распоряжении лишь 5 руб. Далее речь идет об известном адресату письма деле: «Письмо писал я [Семеновский] к Павлу Михайловичу Извольскому, чтоб он его усовестил. Если сие не подействует, то напишу к Петру Гавриловичу. Меня много тучит [беспокоит] это дело и если бы не оно, то истинно был бы преспокойным». А ниже идет та самая якобы не имеющая смысла записка, содержание которой показалось столь предосудительным Федоровскому: «Товарищ мой описывает, что я худо с ним сделал. Он не признает вины своей, пустая голова. Жену он так бил вальком и если бы не я, то бы ушиб до смерти. За что же он приревновал ко мне и думал, что я рубец ей чистил. Правда, это бы и сошлось, но я не хотел обидеть». Совершенно очевидно, что эта часть текста является продолжением письма. Речь в нем идет об одном и том же «товарище», избившем жену из ревности к лечившему ее автору письма. Теперь автор пытается через общих знакомых «усовестить» этого товарища. Нетрудно догадаться, что лекарем являлся сам Семеновский, а безымянный «товарищ» – это Федоровский.
Следующая далее фраза, по словам Семеновского, является совсем непонятной смесью русских и латинских слов. Однако при ближайшем рассмотрении она является продолжением цитированной выше записки. Автор просит адресата закончить лечение «рубца», использовав выписанное из аптеки лекарство, название которого и передано латинскими буквами. Приведено и имя больной – Анна Егоровна. Это несомненно указывает, что речь в записке идет о жене Федоровского. То, что ее содержание оказалось непонятным чиновникам, легко объяснимо – адресат хорошо представлял себе суть дела и отлично понимал автора, почему последний и ограничивался краткими намеками, малопонятными посторонним.
Таким образом, речь в «пасквиле», попавшем в руки Федоровского, идет о неудачной попытке лечения его жены Семеновским, прерванной вследствие ревности мужа, поколотившего жену и прогнавшего лекаря. Однако Семеновский просит Лебедева закончить лечение, что определенно свидетельствует о его невиновности. Очевидно, он не желал предавать обстоятельства дела огласке, вследствие чего объяснял появление записки простым «курьезом». Несмотря на явную надуманность показаний Семеновского, они показались чиновникам вполне удовлетворительными. Содержание письма им осталось непонятным, а имя Федоровского и уж тем более церковь в нем действительно не упоминались. Поэтому дело было закрыто – Семеновский, едва не обвиненный в антицерковной пропаганде, отделался легким испугом.
Здесь надо сказать, что фигуранты этого дела – личности, в своем роде весьма примечательные, ставшие одними из первых представителей просветительской интеллигенции во Владимирской губернии. Петр Лебедев с 1783 г. был учителем пиитики и греческого языка в Суздальской духовной семинарии, затем – преподавателем философии, в 1784-1786 гг. – префектом (инспектор) семинарии. После перевода богословского и философского класса во Владимирскую семинарию, он продолжал в Суздале исполнять обязанности учителя греческого и латинской поэзии. Петр Ефимович занимался переводческим и литературным трудом, правда, большая часть его произведений осталась неопубликованной. Главные фигуранты дела, Семеновский и Федоровский, входили в «педагогический десант», присланный во Владимир из Санкт-Петербурга 30 марта 1788 г. – они изъявили желание прервать учебу в столице и работать во Владимирской губернии. Дело в том, что 22 сентября 1786 г. было открыто народное училище во Владимире, а в следующем году – аналогичные училища в Суздале, Переславле, Муроме и Шуе. Как мы уже знаем, Семеновский оказался в Шуйском училище, а Федоровский – в Суздальском. Фигурирующий в письме Семеновского П.М. Извольский, которого он просил «усовестить» Федоровского – первый директор Владимирского народного училища, а впоследствии (1808-1809 гг.) – губернский предводитель дворянства. А неведомый Петр Гаврилович, судя по всему, – сам П.Г. Лазарев, правитель Владимирского наместничества (гражданский губернатор) в 1787-1796 гг., затем – сенатор, отец известного флотоводца, адмирала М.П. Лазарева.
Несоответствие масштабов фигур характеру конфликта, имеющего вид мелкой семейной дрязги, заставляет вспомнить о том, что духовный и моральный облик провинциальной интеллигенции конца XVIII в. был еще далек от образцов, хорошо известных нам по литературе XIX в. и в данном случае напоминает скорей, персонажей «Очерков бурсы» Н.Г. Помяловского, чем чеховских интеллигентов. Однако при этом обстоятельства этого дела иллюстрируют, насколько удачно грамотный человек мог применить «риторическое искусство» на практике. Несмотря на достаточно пространное описание происшествия в письме, чиновники не смогли уличить его автора в «поношении чести» супруги Федоровского. Из всех улик они могли использовать только ее имя, написанное настолько неразборчиво, что прочитать его чиновникам в конечном счете, так и не удалось. С другой стороны, недоверие их возбудили и показания Федоровского, совершенно безосновательно обвинившего автора письма в «поношении на святую церковь». Желание суздальского учителя перевести дело в разряд особо важных понятно, однако оно сыграло с ним злую шутку – явная ложь в его показаниях пробудила недоверие у следователей.