В абсолютной темноте просторной пещеры послышалась сначала робкая, а потом перешедшая в настойчивую дробь капель. С куполообразного свода, из самой его середины, там, где сходились в одну точку четыре мягких лепестка высоких стен, и соприкасались друг с другом два мира, словно сосуды песочных часов, начала сочиться кровь. Изнанка поначалу вздрогнула, ответила возмущением на такое вторжение, но кровь эта странным образом совпала с кислотными соками нижнего мира, смешалась с потоками в котле мироздания. Кровь завертелась красными лоскутами, расплылась разводами по поверхности и мягко растворилась в бурлящей чёрной плазме. Котёл изнанки создавал очередное своё создание, плод страхов, гнева и порока. Но теперь к привычным эмоциям добавилось что-то новое и необычное. Создание мрака будто боролось с собственной природой, пыталось повернуть её вспять, раскрасить беспросветно-чёрную мглу мазками светлой краски. И изнанка, некогда отравившая эту кровь своими спорами, теперь отрыгнула её обратно в виде уродливого, ни на что не годного существа. Когда лопнул один из сотен пузырей, укрывающих тесные утробы во плоти нижнего мира, наружу вывалилось нечто напоминающее длинную рыхлую кишку, казалось, бесконечно вытекающую из негостеприимного чрева своей проматери. Беспомощно загребая руками, бледными, совсем человеческими, существо шарило по тёмным углам двумя десятками маленьких глаз-бусинок и растерянно клекотало тонким загнутым клювом. А потом оно двинулось вперёд. Тьма не дала своему творению имени, и теперь по длинным коридорам тащило своё бесконечное тучное тело безымянное Ничто. Тащило натужно и мучительно. Тянуло обессилевшими руками свой длинный, лишённый мышц и конечностей хвост, сбивало пальцы и ломало ногти об упругую твердь мясистых тоннелей. И пищей этому вечному Ничто служили лишь случайно подвернувшиеся твари, живущие в толще стен изнанки. Будто крест на Голгофу волочило оно себя неведомо куда, но при этом цель была ему совершенно ясна. И цель эта была бесконечное море. Ничто и само не знало, откуда ему известно про море, и есть ли оно на самом деле, но, превозмогая боль, судороги, голод и жажду, оно всё ползло и ползло вперёд.
В одном из коридоров по его почти бесчувственному туловищу кто-то пробежал и до боли проткнул рыхлую спину. Ничто почувствовало, как наружу начало выливаться жидкое нутро, и сил стало ещё меньше. А потом Ничто впервые увидело огонь. Человек (а это был именно человек, сомнений, почему-то, не было) ткнул горящим факелом чуть ли не в глаза, уже привыкшие к темноте изнанки, и Ничто услышало первые в своей жизни слова.
- Сука! Что это за хрень?! - воскликнул человек и отпрянул назад ко второму такому же.
Ничто окинуло взором своих бесконечно чёрных глаз застывших в испуге людей, несколько раз раздуло для устрашения змеиный капюшон и завернуло в соседний тоннель. Судя по звуку, люди пошли следом.
А потом произошло что-то страшное и удивительное одновременно. Один из преследователей засмеялся... Словно раскалённый прут вошёл этот смех в ткань бытия нижнего мира, и дурная кровь, блуждающая в вечном Ничто, отозвалась, взъярилась, откликнулась на смех. Внутри стало жарко, и новые силы наполнили истощённые руки. Замерев на миг, Ничто обернулось на преследователей, а потом с новой силой устремилось вперёд, навстречу с бескрайним морем, которого здесь, конечно же, не было никогда, и быть не могло.
Но море вскоре появилось. Оно навалилось своей непомерной громадой как-то сразу и вдруг, растянулось сколько видели два десятка черных антрацитовых глаз существа, раскинулось до горизонта и сразу притянуло. Ничто дёрнуло своё непомерное тело туда, к обрыву, на встречу с бездной и падением в неё. И время будто бы завертелось, остановилось, пошло вспять и сжалось в одну точку. И, казалось, что полёт с обрыва длился целую вечность. Не вечность даже, а сотни, миллионы жизней, мириады поколений и веков. И крик вырвался из клюва существа наружу. Крик истошный, совсем человеческий, отчаянный. Это порченая кровь прорвалась, явила своё гнилое нутро, отторженное изнанкой.
Падение подарило нечаянную свободу, и Ничто, лишённое бремени своего туловища, словно бремени тяжёлого деревянного креста, довлеющего над тощими плечами выдуманного людьми бога, ринулось навстречу глянцевым водам океана, лениво отливающим серебром под серым рыхлым небом изнанки. Боль, пронзившая тело, была как вспышка, ослепительная и мгновенная. А дальше наступила вечность...
Густые ртутные волны бескрайнего океана играли крошечной душой по своей воле, швыряя её, беспокойную, рвущуюся на части, забавляясь ею и насмехаясь. И прошли сотни и сотни лет, прежде чем истерзанная, выстиранная, словно старая простынь, душа, теперь уже отмытая от примесей, ставшая вновь отверженной когда-то кровью, кровью храбреца, достигла пирамиды у края океана.
Ослепительно-белый Луч пронзал пирамиду от вершины до самого основания и обратно. Он струился будто бы сразу в двух направлениях, и вместе с тем стоял на месте. Луч был всем, и был он всегда. Луч и был тем самым бытием, смыслом жизни, ускользающим от философов и мыслителей древности, и теперь Луч стал одним целым с уставшим скитальцем, прошедшим вечность и заслужившим свет. И Луч подхватил истерзанную муками душу, и вытолкнул её наверх сквозь время, сквозь пространство и сквозь материю...
* * *
Михаил распахнул глаза и уставился в потолок. Реальность стремительным потоком возвращалась в сознание, и он бросил взгляд на часы, равнодушно идущие куда-то, не сходя при этом с гвоздя на стене.
- Бляха-муха! - воскликнул он и яростно растёр лицо. До встречи оставалось каких-то пятнадцать минут. А ещё за Петей нужно зайти! И когда уснуть успел? Сам не заметил! Запрыгнув в кроссовки, он глянул в зеркало на свою опухшую со сна физиономию и скептически скривился. «Ладно, успею ещё», - подумал Михаил и дёрнул ручку двери, когда жалобной трелью в напряженную от быстрых сборов тишину ворвался телефонный звонок.
- Да бли-и-и-н! - рваным басом рыкнул Михаил и со вздохом снял трубку с базы, - да, - коротко отрезал он, - слушаю!
- Миша? - вкрадчиво и одновременно с опаской послышалось из трубки. И голос этот, пусть и разбавленный километрами расстояния, металлом проводов и пылью динамика телефона, зажёг внутри что-то яркое, тёплое и живое. Оно мелко шевельнулось в груди, мятно и сладко заворочалась, растолкало наглыми локтями всё ставшее вдруг второстепенным и таким неважным, глупым и смешным.
- Юля? - спросил Михаил, и улыбка сама, без спроса, нахально растянула губы и зажгла глаза огнём.
- Блин! Строгий такой, - хмыкнула Юля, - думала, что отец твой. Голоса похожи. Что делаешь?
- Да я это... - Михаил стрельнул взглядом на часы и с досадой отметил, что прошло ещё пять минут, - пойду с друзьями тусить.
- А, с этими твоими? - беззаботно протянула Юля, - а что делать будете?
- Да так, - замялся Михаил, - ничего особенного. Просто...
- А я завтра с практики возвращаюсь! - жутко кокетничая, так, что даже через трубку ощущалось, как она вращает бёдрами возле телефона на вахте общежития, отчеканила Юля.
- Ух ты, - выдохнул Михаил, - ты серьезно?!
- А что? Не ждёшь?
- Жду, конечно! Тебя встретить?
- Ну попробуй, - бархатно промурлыкала Юля, от чего у Михаила сжались зубы и сразу стало как-то тесно и неуёмно, - ой, ладно, - быстро прошептала она, - тут очередь. Всё, пока, давай!
- Пока, - успел произнести Михаил перед оборвавшейся связью.
На улицу, несмотря на явное опоздание, он вышел в приподнятом настроении. Оставалось только незаметно для родителей, исполняющих свою ежедневную повинность на грядках, выскользнуть со двора.
- Миша! Ты куда собрался?
«Ну вот, не получилось!», - мысленно вздохнул Михаил и, понурив плечи, медленно развернулся на месте.
- Гулять, - вяло ответил он, вкладывая в эту фразу всë своë нежелание работать.
- Опять с этими своими? – мать мотнула головой куда-то вверх и вбок одновременно.
- Ну… - лениво протянул Михаил и скорчил кислую гримасу, - а что?
Мать подошла поближе и, посмотрев по сторонам, заговорила вполголоса:
- А то! Ходят слухи, что Петя твой к бутылке в последнее время прикладывается хорошенько, - она испытующе посмотрела в глаза сыну и добавила: - и Юра тоже!
- Ну не я же!
- Не волнуйся, и про тебя уже поговаривают.
- И кто ж это, интересно? – Михаил скрестил руки на груди и плотно сжал губы.
- Я называть не буду, но люди говорили. Ты, сынок, не забывай, что у тебя родители учителя, а ты на красный диплом идëшь. Так что, смотри мне, с сегодняшнего дня будешь на особом контроле, понял?
- Понял, - недовольно проворчал Михаил и, вставив руки в карманы, зашагал прочь.
- Смотри, не поздно! – бросила вдогонку мать.
- Угу, - пробормотал в ответ Михаил. Настроение его тут же испортилось, и он начал перебирать в уме кандидатов на должность стукача. В памяти угодливым каскадом начали всплывать картины одна другой краше: вот Петина соседка снизу настырно колотит в дверь с угрозами вызвать участкового, а потом они всей своей компанией, хмельной и развязной, понуро стоят перед распахнутой дверью, выслушивая лекцию от местного борца с правосудием, как называли за глаза поселкового представителя закона. А у того что ни фраза, то «возьму за жопу», да «возьму за жопу», озабоченный какой-то. Потом вспомнился эпизод, как Петя лежит на лавочке посреди бела дня и орёт матные песни на всю округу, расплескав предварительно перед собой содержимое желудка. Вспомнился и взгляд директора школы, проехавшего мимо на велосипеде. М-да, рассказать мог кто угодно. Ну а что поделаешь, друзей не выбирают, они как родственники, или те же родители, даны человеку свыше. Под такие мысли Михаил дошагал до Петиного подъезда и резво взбежал на второй этаж. Кривая стрелка, нарисованная чëрным фломастером на стене возле двери, вела от надписи «petting» к круглой кнопке звонка, на которую Михаил решительно и нажал. В глубине квартиры раздалась ненавязчивая мелодия, а потом послышались торопливые шаги.
- Да ты заебал! - возмутился появившийся в двери Петя, - ты что, Ильяса не знаешь? Весь мозг выклюет за опоздание! Пошли быстрее!
И вскоре друзья энергично шагали на встречу с остальной компанией.
- А ты знаешь, что про тебя в деревне говорят? – то и дело догоняя длинноногого друга спросил Михаил. Петя тут же зажёгся, и в его голубых глазах вспыхнул неподдельный азарт.
- Что, что, что, что!!!? – взорвался он, - говори, говори, говори, говори!!!!
- Что алкоголик ты, говорят, и компания твоя вместе с тобой.
- И ты, получается? – с ухмылкой переспросил Петя.
- Получается, - согласно покивал Михаил.
- Блин… - мечтательно поднял взгляд в небо Петя, - лестно, конечно, такое внимание. Ну а что? Я же, можно сказать, живая легенда посёлка. Если брать Битлз для сравнения, то я Джон Леннон, а ты, получается, Маккартни. Только без обид, окей? Но это так. Мы же типичные представители потерянного поколения. Нас можно любить, можно ненавидеть, но нас нельзя игнорировать. Мы вообще… - он на мгновение задумался, а потом, прищурившись, философски произнëс: - мы же вот, как жопа прямо. Да, мы некрасивые, мы воняем, звуки так себе издаëм, но посмотри, - Петя резко остановился и расстегнул джинсы. Оголив ягодицу он ткнул в неё пальцем, - вот! Мы нежные и ранимые! Я же говорю, как жопа! Потрогай!
- Блин, спрячь! – усмехнулся Михаил, картинно отмахнувшись от бледной ягодицы.
- Не, ну серьёзно! – зажёгся Петя, - вот чем мы хуже тех же погонянских? А они с такими бабами мутят!
- Это да, тут не поспоришь.
- Вот! И я о том же! Нужно ярче быть!
- Да куда уж ярче? – криво улыбнулся Михаил, - тебя до сих пор ищут за то, что ты на пол на дискотеке нассал.
- Ага, они мне тогда средний палец сломали. Хватит с них и этого! Во! – он картинно выставил напоказ кривой средний палец, на котором поблëскивало кольцо со скалящимся черепом.
- А это что у тебя? Что за попса? – критично осмотрел побрякушку Михаил.
- Да не, чего? – тут же замялся Петя, - да прикольная штука.
- От этих колец потом только пальцы чернеют, - закатил глаза Михаил.
- Это перстень, а не кольцо! – занудным голосом поправил его уязвленный друг.
В их разговор ворвался железнодорожный грохот тяжёлого товарняка. Поезд ленивой гусеницей полз по насыпи, разнося по глухой деревенской округе свой монотонный чеканный перестук. «Тудух-тудух, тудух-тудух», - сонно и устало отрапортовали чугунные катки, а потом одиноким, отчаянным свистом сердито прогудел тепловоз. Казалось, ржавый состав будет тянуться перед глазами вечно, погружая друзей в некий убаюкивающий транс, но вдруг пулемётной очередью стукнули сцепки, ударили друг о друга буфера, и поезд начал замедляться.
- Ну зашибись! - всплеснул руками Петя, - этого только и не хватало! Теперь ещё поезд ждать придётся!
Ожидание тянулось долго, как и любое другое ожидание. Ведь известно, что нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Друзья застыли перед железным заслоном, иступлённо глядя на рыжий, покрытый пылью вагон с удобрениями, преградивший им путь.
- Слушай, Петь, - задумчиво произнёс Михаил, - а у тебя было ощущение дежавю когда-нибудь?
- Это когда жопу вроде вытер, а на бумаге всё равно чиркаши?
- Ну да... Типа этого. Вот у меня сейчас такое ощущение, что это всё уже было. Наш разговор, кольцо твоё, поезд этот. Не знаю, как будто по второму разу всё проживаю.
- Как говорят американе, - с видом знатока ответил Петя, - гусь только что прошёл по твоей могиле.
- А что это значит?
- А я не знаю, - дёрнул плечами Петя, - просто фраза прикольная.
- А с чего ты вообще взял, что так американе говорят?
- У Кинга читал.
- Понятно. А как африкане говорят в таких случаях?
- А африкане говорят: «экей чуоча», что в переводе означает...
- Белый дьявол, - со смехом перебил друга Михаил, - это из «Эйса Вентуры», я помню!
- Точно! - улыбнулся в ответ Петя, и тут состав прогремел сцепками, каскадно стукнул звонкой перекличкой буферов, где-то вдали пронзительно свистнул локомотив, и колёса медленно стронулись с места.
- Наконец-то! - облегчённо выдохнул Михаил, - и так уже опаздываем.
- От праведного гнева батеньки Ильяса нас уже ничего не избавит, - усмехнулся в ответ Петя, и как только последний вагон открыл переход, друзья зашагали с удвоенной скоростью.
Юру с Ильясом они встретили не дойдя до назначенного места. Те, видимо, услышав голоса, вышли навстречу. Ильяс посмотрел на них из-под чёрных бровей и многозначительно вскинул запястье с массивными наручными часами.
- На переезде стояли, - пояснил Михаил.
- Терпеть не могу опаздывающих, - пробасил Ильяс, - серьёзным делом идём заниматься.
- Думаю успеем, - Петя прищурил один глаз, ткнул пальцем в чёрный пакет в руке у Ильяса и гнусаво захихикал, - а я свой пакетик взял, - произнёс он и в доказательство словам извлëк из кармана смятый полиэтиленовый пакет. Вывернув его наизнанку, высыпал под ноги мелкие крошки и тщательно отряхнул от мусора.
- Блин… - растерянно протянул Михаил, - а что, нужно было свой пакет брать? Мне ничего не сказали.
- Да не, - отмахнулся Петя, - это я сухари ел.
- Всë у меня, - успокоил его Ильяс и продемонстрировал целый рулон пищевых пакетов, - пойдёмте, хорош трепаться!
И компания зашагала по вечерней улице, растянувшись на всю её ширину, благо, вечерний час позволял не жаться к обочинам, опасаясь проезжающих машин. Однако вскоре в спину ударил свет фар и раздался короткий гудок. Друзья расступились в стороны, пропуская автомобиль, но тот, проехав с десяток метров, остановился, вспыхнув огнями стоп сигналов. Точнее, лишь одним стоп сигналом, второй не работал, что и дало Пете догадку о принадлежности авто.
- Чуваки, - вполголоса проговорил он, - я, кажется, знаю, чья это тачка. Это же моего бати бывший «Форд».
- Шериф? - догадался Михаил и внутри тут же похолодело.
- Та-а-к, - раздалось разудало-вальяжное, и из машины выбрался участковый собственной персоной, - кто тут у нас по ночам бродит? - в лица друзей ударил луч фонарика, и Лапиков с удовлетворением продолжил: - Петров со своей кумпанией. Что в пакете? Показываем.
Ильяс послушно протянул пакет, и Лапиков аж присвистнул, увидев содержимое.
- Бутылка бензина и рулон пакетов, - Лапиков картинно призадумался и устремил взгляд в темнеющее небо, - и что же вы собирались с этим делать?
- Мотоцикл ковырять, - робко подал голос Юра и, не сдержавшись, хмыкнул, понимая нелепость ситуации.
- В жопе у себя вы ковырять собирались! - вдруг рявкнул участковый, - токсикоманы хреновы! Сели в машину, - продолжил он уже спокойным голосом, - прокатимся до отделения.
Все четверо втиснулись на тесное заднее сиденье «Форда», и Лапиков с силой захлопнул боковую дверь.
- Ты чего копошишься?! - гневно прошипел Михаил на Петю, пока Лапиков обходил машину, - и так места нету!
- Сейчас, - прокряхтел тот и выдернул наконец из кармашка джинсов какую-то капсулу. Быстрым движением, пока Лапиков возился с ручкой двери, Петя выбросил пластиковый цилиндр в щель бокового стекла и тут же принял непринуждённую позу.
- Это что было? - успел спросить Михаил, но Петя в ответ лишь округлил глаза и указал ими на забирающегося в салон участкового.
- Сейчас! - задорно подмигнул Лапиков в зеркало заднего вида, - протокол на вас оформим. А на коек-ого ещё и на университет отправим. Так, Миша? Вот родители обрадуются!
Двигатель заурчал после поворота ключа, и Лапиков начал медленно разворачивать «Форд» на узкой улице, то проезжая вперёд, то сдавая назад.
- А я, главное, - продолжил он беседу, - вышел на улицу покурить и думаю: дай проеду по посёлку, авось наткнусь на кого-нибудь неблагонадёжного. И тут вы! Ну не чуйка, а? - участковый обернулся назад и лучезарно улыбнулся, окинув торжествующим взглядом всех четверых задержанных, - а я вам так скажу: это профессиональное чутьё настоящей ищейки. Я порядок в посёлке-то понаведу, даже не сомневайтесь!
Лапиков притормозил возле старого интерната, где находилась его квартира, и, повернувшись полубоком, грозно сощурил глаза.
- Я на минуту за сигаретами домой заскочу, - сканируя взглядом пассажиров, произнёс он, - а вы тут смотрите мне, без фокусов. Двери всё равно не открываются, так что смирно сидите.
Неожиданно проворно для своей комплекции Лапиков взбежал на ступеньки и начал возиться со связкой ключей на пороге.
- Бля, чуваки! - встрепенулся Петя, - сейчас в дом зайдёт, и давайте на съёбы!
- Сказал же, что двери изнутри не открыть, - флегматично прореагировал Ильяс.
- Блин, чувак! - Петя возмущённо развёл руками насколько это позволял тесный салон, - ты меня жопой слушал? Он этого «Форда» у бати моего купил. Я тут все трещинки знаю. О! Зашёл! Миш, крути ручку стекла!
Михаил перекинулся через Петю и принялся вращать рукоятку механизма опускания стекла. Казалось, что вращается она в холостую, но Петя нажал обеими ладонями на стекло, и оно уверенно поползло вниз. Уже на середине хода стекла он просунул руку в образовавшуюся прореху и дёрнул наружную ручку двери. Что-то громко щёлкнуло, и дверь, будто по волшебству, медленно отворилась.
- Ходу! - весело, борясь с поступившим смехом, прокричал Петя, и все четверо горохом высыпались из салона и припустили по улице одной дружной шеренгой, будто олимпийцы на стометровке.
- Если он родокам позвонит, мне пизда! - прокричал сквозь работающее пневмонасосом дыхание Михаил.
- Забей! - ответил Петя, - зато весело как!
- Как говорится, будет что вспомнить! - подхватил Юра, и все четверо разом замедлили бег.
- Да, с бензином сегодня, по ходу, облом, - подытожил Ильяс, - слушайте, чуваки, - он зарылся ладонью в кармане брюк и выудил несколько смятых купюр, - а может по бырлу? У Майских на точке всегда есть.
- Не, я пас, - сходу открестился Михаил, - ко мне Юля завтра приезжает. А я себя знаю, полдня блевать буду, потом мутный ходить... Не, без меня.
- Ой-ой-ой, - прогнусавил Петя, - друзей на бабу променял?
- Блин! - нахмурился Михаил, - вот опять это чувство накатило. Как будто это уже было.
- Это чувство называется «каблук», - с философским видом пояснил Ильяс, - и оно будет посещать тебя всё чаще и чаще.
- А ты-то сам что? - спросил Михаил у Пети, - что у тебя с Олей?
- Да блин, чуваки, - Петя замялся и, почесав затылок, уставился себе под ноги, - хотел рассказать... Короче, женюсь, по ходу.
- Наш Петя, кажется, влюбился, - неожиданно пропел Ильяс, отчего все дружно засмеялись.
- Петя не влюбляется! - тут же взяв себя в руки, пафосно заявил Петя, - Петя позволяет себя любить. Ну... И залетать от себя...
- Вон оно чего, - расплылся в улыбке Юра, - ну тогда скоро погуляем!
- Ну да, всех приглашаю.
- Ладно, чуваки, - грустно кивнул Михаил, - я домой, наверное. Может оно и к лучшему, что не получилось с бензином. И, кстати, Петь, что за капсулу ты выбросил?
- Да так, - отмахнулся Петя, - запасы тарэна на чёрный день. Забей.
- Понятно... - покивал Михаил, и на несколько секунд воцарилась многозначительная тишина, - ты, Петь, смотри, наркотики это зло. Как говорится, make love, not drugs! Ладно, чуваки, я на самом деле домой. Приду трезвым, будет мне завтра бонус перед родителями. Встретимся завтра.
- А куда ж мы денемся? - хмыкнул Ильяс, и друзья, пожав руки, разошлись по домам.
А где-то на другом краю посёлка, возле заводского забора пруд отстойника послушно отразил черноту ночного неба, не всплеснув ни одной волной.