Можете считать это придиркой, но на мой взгляд, Стругацкие недовыполнили долг перед читателями, оставив без внимания этот вопрос. Может быть, дело в том, что повесть «Малыш» была их нелюбимым детищем. В «Комментариях к пройденному» Борис Натанович сообщает:
«Мысль о том, что мы пишем повесть, которую можно было бы и не писать — сегодня, здесь и сейчас, — попортила нам немало крови… Словом, мы невысоко ценили нашего «Малыша», но, иногда перечитывая его, признавались друг другу (в манере Вандерхузе): «А ведь недурно написано, ей-богу, как ты полагаешь?» — и были при этом совершенно честны перед собою: написано было и в самом деле недурно».
Но, видно, это было, по их мнению, недостаточно недурно. Это бывает иногда — сами авторы не могут в полной мере оценить потенциал своих произведений. В начале нынешнего века в онлайн-интервью с Борисом Стругацким вопрос о дальнейшей судьбе Малыша прозвучал «Не может же он всю жизнь сидеть на берегу океана и мешать Стасю (и тем, кто придет после Стася) спать своими вопросами?»
Борис Натанович ответил так: «Мы никогда не задумывались над этим вопросом. Мы понимали, что анализ такого рода обязательно приведет к необходимости писать продолжение, а этого мы совсем не хотели. Мы очень устали работать над «Малышом» и очень хотели расстаться с ним навсегда».
А ведь здесь, мне кажется, начинается самое интересное! К примеру, здесь открывается возможность сказать что-то новое об обитателях планеты Ковчег и о Странниках — подтвердить или опровергнуть идею «сверхгуманизма» (а судя по дискуссиям к моим прошлым статьям о «Малыше», это один из самых актуальных вопросов — по крайней мере, в наши дни, когда недоверие к идеям гуманизма, изрядно опошленным философией постмодерна, стало чуть ли не общепринятым).
Здесь можно глубже исследовать тему контакта, задаться вопросом, на чём он должен основываться — достаточно ли сугубо научного интереса для общения цивилизаций, или для него необходимо какое-то этическое содержание?
В конце концов, судьба самого Малыша — разве может не волновать? Думаю, не ошибусь, если предположу, что у многих читателей его образ вызывает двойственное чувство — смесь отторжения и сопереживания, которую все мы, вероятно, позаимствовали у Стася. Однако, какая бы составляющая этой смеси ни преобладала, всем нам хотелось бы узнать: что же случилось с этим пареньком дальше?
Ведь очевидно, что хрупкое и утомительное для Стася равновесие не может быть долгим. Малыш, который впитывает информацию, словно губка, всё больше становится человеком — по образу мыслей, по кругу интересов. Накопление знаний неизбежно приведёт к потребности в социализации, к поиску своего места в новом, оказавшемся неожиданно огромном мире.
По сути, в заключительной части повести мы видим, что план Комова действует. Не по-комовски, без форсирования, но действует. Сознание Малыша всё более принадлежит людям. Значит, не за горами конфликт с подсознанием, принадлежащим ковчегианам. А Комова, который как раз и рассчитывал разрешить этот конфликт в свою пользу, рядом уже нет.
(И странно, кстати, что до этого не додумывается Горбовский, которому Комов во время их напряжённого разговора выкладывает начистоту: «Я стремлюсь превратить Малыша в орудие Земли. Для этого я всеми доступными мне средствами и совершено беспощадно, если так можно выразиться, стремлюсь восстановить в нем человека».)
Да что там — скоро Малыш войдёт в пубертатный возраст, у него возникнут новые потребности. Наверняка ковчегиане были бы способны купировать их, оставайся Малыш один, но теперь-то он знает, что есть подобные ему существа. С пробуждением инстинктов человечность хлынет и в подсознание, разрушая связь с ковчегианами.
А что, если Малыш, очеловечиваясь, начнёт представлять угрозу для своих спасителей? Что произойдёт с их цивилизацией? Не возникнет ли конфликт между тем, что Стругацкие назвали «рефлекторным гуманизмом», и потребностью избавиться от Малыша? А ведь Малыш не может жить без связи с обитателями Ковчега. Значит, изгнание его будет равносильно убийству. Что же предпримут ковчегиане?
А если Малыш сможет пережить разрыв со своими спасителями и уйти с планеты — приживётся ли он среди людей? А сами люди — коммунары светлого будущего — как проявят себя, когда рядом будет находиться такое уникальное существо?
И ведь всё, что я назвал, это только самые очевидные, даже поверхностные вопросы, которые приходят на ум, когда пытаешься представить дальнейшую судьбу Малыша. У придуманного Стругацкими сюжета огромный потенциал. Борис Натанович был прав, когда говорил, что размышления привели бы к неизбежности продолжения.
Однако братья не любили повторяться. Это можно понять, но странно, что они считали, будто в «Малыше», а чуть позже — в «Парне из преисподней» они не говорят ничего нового. Порой посмотреть на старые идеи с новой стороны не менее важно, чем найти свежую мысль.
В «Комментариях к пройденному» Борис Стругацкий писал: «сейчас я иногда думаю (не без горечи), что именно в силу своей аполитичности, антиконъюнктурности и отстраненности эта повесть, вполне возможно, переживет все другие наши работы, которыми мы так некогда гордились и которые считали главными и «вечными»».
Тут он, конечно, немножко ошибся. На мой взгляд, всё творческое наследие Стругацких навсегда останется в истории русской литературы — но именно вне «политичности» и конъюнктурности, как бы ни старались иные критики и «толкователи» оценивать их произведения исключительно через призму (антисоветской) идеологии.
Верю, так и будет, несмотря на поздние старания Бориса Натановича вписаться в модную повестку и придать прошлому такой оттенок, чтобы понравиться постсоветским идеологам. В тех же «Комментариях…» он писал о том, как Рафаил Нудельман «задумчиво сказал как-то по поводу «Малыша»: «Может быть, чем писать такое, лучше вообще не писать ничего?..»
«Мы и сами мучились мыслью о том, что выпуская «нейтральные», внеполитические вещи, мы как бы занимаемся коллаборационизмом и против собственной воли поддерживаем — молчанием своим, внеполитичностыо, добровольной своей самоустраненностью — этот поганый режим . Но мы уже не могли не писать. Нам казалось (как нашему герою Виктору Баневу из «Гадких лебедей»), что если мы перестанем писать вообще — это будет ИХ победа: «замолчали, заткнулись, перестали бренчать...» А так мы все-таки сохраняли хоть мизерную, но все-таки возможность сказать то, что говорить было при прочих равных условиях не разрешено, да и негде, — вроде той фразы в «Малыше» про «фанатиков абстрактных идей и дураков, которые им подпевают». На эту фразу, разумеется, мало кто из читателей и внимание-то обратил, но для нас она звучала как лозунг, как вызов и даже, в каком-то смысле, как оправдание всех наших действий».
Ух, как занесло-то! «Поганый режим», лозунг… Но зачем «лозунги» против «фанатиков и дураков» — в мире Полдня, где сами авторы, по их признанию, хотели бы жить? И почему-то «лозунг и оправдание» вложены в уста Майки, которая играет в сюжете весьма сомнительную роль — а в последних строках явно осуждается. Как помните, Малыш, дистанционно общаясь со Стасем, два раза молча встал и ушёл от передатчика: один раз, когда Попов заговорил о Майке, и второй раз, когда Попов пытался объяснить ему, что значит «ложь».
Нет, это, определённо, позднее перекрашивание собственного творческого багажа в угоду новым веяниям. Комов, конечно, тот ещё жук, но не фанатик — он ведь отступает в споре с Горбовским, понимая, что неправ. Фанатики своей неправоты не признают.
К счастью, «Малыш» живёт собственной жизнью. К ещё большему счастью, никто из «учеников» (а из них многие — идейно выдержанные борцы с уже не существующей страной) не обратил на внимания на эту повесть и не попытался переиначить, превратив Ковчег в какой-нибудь Ковчелаг.
Да и безнадёжное это дело — пытаться «переиграть» Стругацких на литературном поле. Вот если бы можно было отыскать по-настоящему умных кинематографистов, я бы понадеялся на максимально близкую к тексту экранизацию — а потом уж и на сиквел, в котором можно было бы попытаться развить идеи повести. Благо, книга очень кинематографичная, но об экранизациях предлагаю поговорить в другой раз.
#Стругацкие #фантастика #Малыш #советская_фантастика