Cum eramus romani («Когда-то мы были римлянами»)
Граффити на стене вокзала Термини в Риме
Рано или поздно любой путешественник в Турции, в Северной Африке, на Ближнем Востоке, в Испании, Британии, Франции, Венгрии и даже в Иране встретится с Римом. К нему будут обращаться отверстые рты римских амфитеатров (где до сих пор можно попасть на оперный или рок-концерт), упрямо проступят из холмов позвонки все еще гордых акведуков, подопрут небеса одиночные колонны или даже портики уже несуществующих храмов. В Италии вы рано или поздно окажетесь на шоссе с недвусмысленной надписью на покрытии: «ROMA» — на одной из дорог, что ведут из мира в Рим уже третье тысячелетие подряд.
Падающего толкни: Одоакр и годовые кольца
Автором концепции «падения» Рима принято считать первого относительно современного историка древнего Рима Эдварда Гиббона (Edward Gibbon; 1737–1794), в уже далеком XVIII веке сочинившего семитомную «Историю упадка и падения Римской империи». Казалось бы, с чем тут спорить?
В V веке город на семи холмах не единожды захватывали варвары, в 476 году вождь германского племени герулов Одоакр (Ὀδόακρος, Odóakros; Odoacer; Eadwacer; ок. 433–493) низложил в столичной Равенне последнего западно-римского императора — малолетнего Ромула Августа по прозвищу Августул («Маленький Август»; Romulus Augustus Augustul; ок. 465 – после 511), формы власти изменились, империя распалась. Не так ли неоднократно захватывали и даже сжигали Москву — то монголы, то татары, то поляки, то самозванцы? И в России Орда, Смута и Темные годы вели к смене династий (Рюриковичи — Романовы), столицей не навеки на оставались ни Киев, ни Москва, но историческая наука не твердит о «Падении Древней Руси». А ведь и на этногенез населявших Русь народов бурная история вкупе с постоянным смешением генов по пути из варяг в греки оказала не меньшее влияние, чем на италийских римлян.
Однако даже если счесть, что в конце V столетия Римская империя уступила западную часть «варварам», Восточная Римская империя — Византия с центром в Константинополе продержалась после этого еще почти тысячу лет; а далее важны некоторые уточнения. Рассмотрим ключевой момент, где нас ожидает главное разочарование: Одоакр, одновременно носивший титулы REX и DUX, правил от лица римского сената, будучи представителем следующего после Августула императора — Юлия Непота (Iulius Nepos; ок. 430–480), а после смерти последнего спокойно соотносился с константинопольским императором Флавием Зеноном (Caesar Flavius Zeno Augustus; ум. 491). Исповедовал «царь» христианство арианского толка, а с римской католической церковью поддерживал отличные отношения. На италийский землях он выступил не «Батыем», а входил в верхушку военного истеблишмента, командуя сводными войсками германцев-федератов (по сообщению Марцеллина Комита, называющего его царем готов [“Odoacer rex Gothorum”] он служил чуть ли не в личной гвардии Ромула).
После Непота Одоакр — первый царь Италии с соответствующим титулом (rex Italiae). Более того, в надежде воссоединить два крыла империи, Зенон сделал Одоакра патрицием, о чем ходатайствовали сами западные римляне, и вот тут уже не сложилось. Статус патриция «губитель Рима» принял, а королем остался, расселив на Апеннинах воинов-«гастарбайтеров» — остготов, ломбардов, франков и норманов.
Не только в Малой Азии, но и в Европе Римская империя не сдавалась очень долго. Через три с небольшим века после Одоакра, в 800 году, она объединилась под скипетром основателя империи Каролингов, «отца Европы» франка Карла Великого (Carolus Magnus; 742–814), с 962 г., при саксонце Оттоне I (Otto I der Große; 912–973) назвалась по причине благословения папской властью «Священной», продержавшись после этого почти тысячелетие своей прерывистой истории вплоть до Наполеона. Язва-Вольтер справедливо замечал: «Образование, которое до сих пор называется Священной Римской империей, никоим образом не было ни священной, ни римской, ни империей» (“Ce corps qui s’appelait et qui s’appelle encore le saint empire romain n’était en aucune manière ni saint, ni romain, ni empire”), ибо прежнего единства уже не оставалось. Тем не менее стремление называться Римом объединяло Европу до времен Гете и Пушкина.
В конце прошлого века было предложено 210 теорий причин падения Рима, и с тех пор их не стало меньше. В качестве одного из наиболее свежих примеров приведем следующий: ученые Швейцарского Федерального Института исследования леса, снега и ландшафта (Swiss Federal Institute for Forest, Snow and Landscape Research) на основании анализа годичных колец деревьев установили: причиной кризиса Рима стало изменение климата в сторону похолодания, после чего все и перешли с тог на шкуры. Однако памятуя о казусе разночтений оценок роли Одоакра, не стоит горячиться и с похолоданием.
Вопросы и метафоры
Гипотетического путешественника, направляющегося в Рим, несомненно, мучают вопросы. Почему империя, веками твердой рукой удерживавшая вожжи правления половиной обитаемой вселенной, не только не удержала этой вселенной, но и сама пала?
Почему блистательные римские легионы с крашеными пурпуром гребнями из конского волоса на шлемах и жесткими штандартами с гордой надписью «SPQR» не защитили Рим от Бренна (Brennus/Brennos; галлы-сеноны; захват Рима 387 г.), от Алариха (Alaric I; ок. 310–411; вестготы; захват Рима 410 г., когда Рим не был столицей Западной Римской империи, уступив Медиолануму-Милану и позже Равенне), от Аттилы (Attila; ок. 406–453; гунны, в Италии в 452 г.; до Рима не дошел), от Гейзериха/Гензериха (Genseric; ок. 389–477; вандалы, 455 г.) и, наконец, от упомянутого выше Одоакра?
Куда, наконец, исчезли величественные римляне в тогах и в какой конкретный момент они перестали проводить дни, бродя по мраморным термам от фригидариума в тепидариум и обсуждая философские трактаты на латыни, — когда конкретно они с пугающей готовностью погрузились «во мрак средневековья»? Поборов желание ответить контрвопросом («Но разве можно дольше половины тысячелетия держать под единым началом десятки племен и народов? Разве не естественно, что национальные окраины превращаются в национальные государства?»), позволим себе заметить: Рим никуда не девался, более чем какая-либо еще цивилизация в мире, укоренившись в институтах и исторической памяти человечества.
Пытаясь вместить в сознание грандиозную мощь и не менее грандиозный распад империи, историки сочинили множество метафор. Одна из расхожих: Рим принялся клониться к упадку, едва достигнув зенита могущества и славы, при Августе Октавиане (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.) на грани эр), как неизбежно стремится назад стрела маятника, достигшая крайней высшей точки. В 12-томном монументальном труде «Постижение истории» (“A Study of History”) Прославленный английский историк Арнольд Тойнби (Arnold Joseph Toynbee; 1889–1975) предложил более сложную идею: отгораживание цивилизации от внешнего, нецивилизованного мира подобно созданию там искусственного резервуара, некой плотины, которая рано или поздно прорвется внутрь выгородки: «Когда одна культура вторгается в другую, проникающая сила каждого из элементов прямо противоположна его социальной ценности». Итак, придется вернуться к дискурсу о цивилизации и варварах.
Как они оказались внутри
Жесткого противостояния Рима и варваров не существовало, ибо в цели империи никогда не входило поголовное превращение завоеванных народов в рабов, а «национальных окраин» в концлагеря. Pax Romana, просуществовавший 207 лет с 27 года до н. э., когда Август стал императором после республиканских гражданских войн, означал внутренний мир, мир на границах и защиту граждан от воинственных соседей, а гражданами Рима тогда были отнюдь не одни латиняне. Законодательная система большинства западных стран до сих пор основана на тогдашней легислатуре Рима. Но мир не стоит на месте, леса и степные коридоры Евразии выталкивали на Запад все новых пришельцев, теснивших друг друга, и если Цезарь в свое время победил галлов, то его политические наследники после Нерона уже с трудом справлялись с разного рода «лесными братьями».
Основные сложности при охране границ империи вызваны включением в эти границы территорий, населенных народами с едва зарождающейся государственностью. Если для империи война — лишь часть множества забот, печальная необходимость, то для накрытых прямоугольным римским щитом племен, подпиравших и теснивших друг друга, война была единственным способом существования, азартной «движухой», средством добывать хлеб, предметы роскоши и женщин. Римские легионы где-нибудь в Тевтобургском лесу были уязвимы, как Наполеон в русском тылу, кишащем партизанами, а для варваров лес был домом. Когда война в провинциях превращается в бесконечность, у империи остается два выхода: 1) мобилизовать на защиту все ресурсы или 2) «и-и чжи и». Ничего уникально римского в этом нет: принцип «использовать варваров против варваров» (以夷制夷) широко использовал еще в Древнем Китае эпохи Хань политический философ и император недолго правившей династии Синь (新朝; 9–23) Ван Ман (王莽; 45 г. до н. э. — 23 г. н. э.).
Рим попробовал и первый и второй выход. Так, император Диоклетиан (Gaius Aurelius Valerius Diocletianus; 242/245–311/312), в 293 г. разделивший империю на Западную и Восточную, впервые после Августа реформировал оборону уже экономически ослабшей империи. Границы защищали, без конца гоняя войска с одного участка на другой, и Диоклетиан создал резервные войска, числом не менее двух пятых всей армии. Летучий резерв был способен настигать и уничтожать отряды варваров, однако финансовый гнет в стране несоизмеримо увеличился: «Число людей, живущих на налоги, превысило число налогоплательщиков», — писал Лактанций. Вдобавок штатная оборона на границах ослаблялась, и военные действия неизбежно переносились вглубь империи. Номадам было нечего терять — они и так постоянно находились в движении, а вот цивилизации грозили множественные потери. Поэтому империя шла на союзы с одними варварами против других: нанимать их дешевле, чем воевать самим, а война для них эквивалентна modus vivendi.
Вот что писал автор IV века Публий/Флавий Вегетий (Publius/Flavius Vegetius Renatus): «Дисциплина в римской армии пришла в полный упадок, а разница между римлянином и варваром исчезла. Войска разных типов перемешались, даже командиров нельзя различить. Варвары-дезертиры, пришедшие в римскую армию из-за границы, чувствовали себя вольготно и могли спокойно вновь уходить домой, присылая вместо себя замену… Крайняя распущенность, охватившая войска, не была секретом для варваров, поскольку дверь была распахнута настежь, и дезертиры передавали своим все необходимые сведения. Варвары видели, что римская политическая система столь дезорганизована, что самое время напасть на нее». В IV веке римские императоры часто пользовались помощью таких федератов — нерегулярных германских войск, организованных по племенному принципу под римским командованием. Теперь, когда нам приблизительно ясна картина, нас уже не удивит, что все воевавшие с Римом варварские лидеры, которые грабили и брали Рим, в определенные периоды своей карьеры состояли на римской военной службе, входили с римлянами в союз и стремились породниться с императорами, даже Аттила.
Варваризация армии стирала противоположность между защитниками Рима и его врагами. Уже задолго до Одоакра небеса над Западной Римской империей держались на одной колонне — пятой. Удивительно ли, что она рухнула?
Два примера из батальной истории
Печальную хронику падения Рима иногда ведут как обратный отсчет до взрыва — по спускающимся ступенькам – решающим битвам. Это удобный внешний принцип, и, отдавая ему частичную дань, бросим взгляд на этническую картину битвы при Адрианополе, с которой часто начинают этот отсчет. В августе 378 г. император Восточной Римской империи Валент (Valens; 28–378), расположившийся с войском под Адрианополем напротив вестготов Фритигерна (Fritigern; fl. 370-е), мог видеть следующее. Рядом с вестготами стояли отряды остготов, аланов и, безусловно, гунны. Неподалеку — явившиеся из Сирии арабские конники под началом сармата и лучники из Иберии, в общем, —невообразимая композиция степняков неясного происхождения. А сам Валент? Потомок древних ариев из Паннонии, как те же самые готы, с которыми ему предстояло скрестить оружие, христианин арианского толка. Варвары впереди него, варвары позади, только те, что позади, — римляне, и в этом вся разница.
Магия короткого слова ROMA была столь велика, что в течение столетий дети, рождавшиеся южнее стены Адриана в Британии, в предгорьях Иберии, в долинах Дуная, на подступах к великой африканской пустыне, считали себя гражданами Рима и защищались римским правом, то есть, не относились к «варварам». При Адрианополе неримские варвары победили с разгромным счетом (около 30 000 погибших со стороны римлян), а раненый Валент погиб неподалеку от поля боя в хижине, подожженной готами, не знавшими о том, что внутри находится император.
Посмотрим теперь на казус «вандала» Флавия Стилихона (Flāvius Stilichō, Φλάβιος Στιλίχων; ок. 358—408), один из ключевых кризисов, вымостивших дорогу в Рим вестготу Алариху. Сын вандала и римлянки, арианин Стилихон пошел по следам отца и пустил меч на службу римской армии, да так успешно, что в 384 г. стал послом в Персии и женился на Серене — племяннице императора Феодосия I. Через десяток лет под его началом находились уже все войска империи. Через год Феодосий умер, оставив Стилихона регентом при юном Гонории, которому предстояло стать императором Западной империи. Стилихон оправдывал доверие: через год, в 396 г., изгнал Алариха из Греции, а затем, в 402–403 гг. разбил его уже в Италии. Всему этому этнически и логически стройному благолепию пришел конец, когда Гонорий и Стилихон разошлись во мнениях относительно дальнейшего использования вестготов: полководец нанял их для противодействия восточному императору Аркадию, таким образом, заняв вестготов вне Италии, за что Гонорий обвинил «вандала» в предательстве. Стилихон мог поднять бунт, но не стал, добровольно вернулся в Равенну и по приказу Гонория был там обезглавлен. Вслед за этим убили его жену и ребенка; резня вообще не миновала огромного количества жен и детей федератов.
Тогда тридцать тысяч воинов, пострадавших от гендерного геноцида, присоединились к Алариху, перешли через Альпы и вскоре уже стояли под стенами Рима. Гонорий в Равенне пытался исполнять сложные политические маневры, а римская армия, лишенная мощного стратегического ума Стилихона, в беспомощности наблюдала за этой кадрилью. Три раза осаждал Аларих Вечный Город, и в августе 410-го, на четвертый раз, все-таки случилось неизбежное: рабы открыли ворота, вестготы устремились на Палатин и Капитолий, где голодающие жители уже скатились к каннибализму. Вечный Город был разграблен.
Велик искус объявить падение Стилихона крахом имперской национальной политики. Но в том-то и дело, что для Гонория Стилихон был настолько же своим, насколько, скажем, князь Багратион для Александра I. Империя включала в себя варваров, а не исключала их, просто пассионарная завоевательная стихия бедных провинций в очередной раз захлестнула ровный цивилизационный берег богатых столиц. На месте Стилихона мог оказаться римлянин с безупречной родословной; тот или иной участник партии все равно разыграл бы вестготскую карту. Трещали уже не швы имперской тоги — рвалась ее ткань.
Христиане, офицеры…
В число факторов, порой называемых причиной ослабления римской армии, входит ее, как и всего общества, христианизация. Рим долго сопротивлялся монотеистической религии, пришедшей с Востока, кидал первых христиан диким зверям, приколачивал к крестам и всячески преследовал, — на них свалили пожар Рима нероновских времен, им не могли простить нежелание обожествлять императоров. Однако обаяние единобожия в противовес многочисленным экзотическим или устаревающим на глазах верованиям, разъединявшим, а не объединявшим римлян, было так велико, что Константин, заслуженно оставшийся в истории как Великий, все-таки легитимировал христианство, под конец жизни крестился сам и увел столицу в Константинополь возле Бизантия, создав таким образом предпосылки для раскола империи с одной стороны и сохранения ее азиатской части на будущее — с другой. Для начала христианство признали равноправной религией (Никомедийский эдикт Галерия 311 года и Миланский эдикт Константина 313 г.), его приверженцев перестали преследовать и даже вернули им имущество.
К концу правления Константина все уже понимали: единобожие, простые заповеди и старинный принцип «что не можешь победить, следует возглавить» превратили христианство в любимую религию империи. Языческий мир был готов к христианству, ведь многие тезисы в его доктринах росли из учений орфиков с мифом о страждущем боге-спасителе, в Исиде виделся прообраз Девы Марии, платонизм подготовил учение о душе, а неоплатоники поделились своим экстазом и идеей о всепроникающих божественных эманациях. Новая религия неожиданно подошла в империи всем.
Рим не перестал быть Римом, обратившись в новую веру: любой человек, видевший в колыбели Святого Франциска — Ассизи храм Минервы, обращенный в католический собор, знает: Перуны, Ваалы и Нептуны уступают позиции пророкам монотеистических религий, но смена идеологической парадигмы власти не означает, что религия этой власти равна. При Константине римский епископ стал папой, но Константин епископом не стал.
Как и в случае с императором Валентом, окруженном с обеих сторон варварами, христиане в V веке находились по обе стороны фронта, пусть разделенные на католиков и ариан. Мы уже знаем: Одоакр, Теодорих и Аларих были арианами, один лишь «Бич Божий» Аттила был тенгристом (небопоклонником) и вопреки распространенному заблуждению, Рим он так и не взял (хотя бурно погулял по Италии), будучи остановлен на подступах папой Львом, которому, по преданию, помогли апостолы Петр и Павел. Итак, христианство не ослабило Рим, а напротив предоставило гарантию того, что языческая Римская империя станет — пусть и умозрительно — Священной.
Из света в свет перелетая: античный феодализм
Переселение народов, смешение генов и религий не оставило в стороне язык. Рядовые римляне и так-то не говорили цитатами из Цицерона, а разбавившись пришлыми людьми, унифицировали и язык. Византийцы, называвшие себя римлянами — ромеями, говорили и писали по-гречески, латынь осталась на письме, ушла в монастыри. Путевку в жизнь новому — итальянскому — языку дал в XIII веке Данте.
Внешние опасности и экономическая необходимость привели и к модификации хозяйства: крестьянин-колон получал у хозяина земли – магната участок земли, жилье и орудия, а расплачивался частью урожая. Магнаты окружали поместья стенами, строили роскошные виллы, устраивали ярмарки, набирали вооруженную охрану, добивались освобождения своих владений от государственных налогов. Поместья становились новыми центрами социальной жизни, от них уже рукой подать до феодальных отношений средневековья. Обязанностью нового феодала было защищать зависимых от него людей и служить правителю — за Одоакром появились новые короли. Христианство породило монашество, обязанностью которого было прикрывать духовные тылы паствы и до поры хранить, переписывать и создавать за стенами монастырей, защищенных не хуже, чем замки магнатов, тексты, написанные на латыни.
Изувеченный и разграбленный город Рим на многие годы, на века потеряет политическое значение. На его бывших улицах будут расти лопухи и бродить свиньи, а укрытый многометровым культурным слоем форум полностью откроют только в XIX веке. В 756 году король Пепин Короткий (Pépin le Bref; ок. 714–768) предоставит папе временную юрисдикцию над Римом и окружающими его землями, создав, таким образом, Папскую область.
В 846 г. в Вечный город ворвутся мусульмане-арабы и разграбят базилику Св. Петра. Пройдет еще очень много времени, и лишь в 1946 году город на семи холмах вновь сделается столицей Римской республики — государства, которому лишь в 1861 г. предстоит объединиться впервые после низложения императора Ромула Августула.
Для пересмотра истории не нужен отряд профессиональных математиков, уфологов и любителей — вернее ненавистников — этой науки, находящих ошибочные решения задач с многочисленными неизвестными. Профессиональная история, вопреки заблуждениям конспирологов, не любит ошибок и умолчаний: на смену фальсификаторам и разного рода слугам режимов приходят люди, открывающие архивы. История и ее законы открываются, как в любой науке. Вот и теме падения Рима в обозримом будущем не суждено быть закрытой. Недавно, например, археологи выяснили, что вандалы были тонкими ремесленниками, не рушили, а восстанавливали дома в Карфагене и на Сицилии, чеканили свою монету, а представители местного населения приветствовали их завоевание, потому что не любили прежних хозяев. Так уточняется история, в исполнении римских авторов гласившая, что вандалы только и умели, что жечь и рушить.
Однако не стоит вдаваться в крайности и недооценивать вандалистский потенциал вандалов — в 455 году под руководством упомянутого выше Гензериха они выломали из Рима все, доступное для выламывния, а в 460 г. взяли у берегов Греции пятьсот заложников из мирного населения, порубили их на куски и выбросили за борт. Надо ли говорить, что римляне тоже не церемонились с вандалами. Нет сомнений и в том, что франки, вест- и остготы, германцы, гунны, свевы, аланы и вандалы воевали не только с Римом, но и друг с другом.
«Темные века» — устаревший термин для раннего средневековья —пришли на земли Римской империи не вместе с гуннами и вандалами: они вызрели внутри классической античности и — как бы ни было обидно поклонникам греко-римской цивилизации с ее термами и тогами — явились неоспоримым шагом вперед в историческом развитии, пусть даже этот шаг был сделан в темноте, невежестве и забвении идеалов. За ним последовал второй и третий, а там уже оказалось рукой подать до Возрождения, когда мерилом вещей снова стал человек.
© Д. Дубровская, 2025
Перепечатано без научного аппарата с согласия редакции журнала «Восточный курьер / Oriental Courier» 2025. № 1.