Я никогда не думала, что день, который должен был стать самым счастливым в моей жизни, обернётся самым горьким предательством. Ночь, родильная палата городского роддома на Фурштатской улице в Санкт-Петербурге, едва освещалась тусклым желтоватым светом лампы под потолком. В нос ударял резкий запах дезинфекции и свежей белизны простыней, смешанный с металлическим привкусом крови и пота — запах рождения и боли.
Мои влажные от слёз ресницы дрожали, когда я, обессиленная и счастливая, впервые прижала к груди крошечное тёплое тельце нашего сына, завернутого в мягкую фланелевую пелёнку. Его слабый крик эхом разносился по стерильным стенам, а моё сердце, казалось, взорвалось любовью и облегчением.
Но даже сквозь волны радости и изнеможения я чувствовала странный холод внутри. Холод, не имевший отношения к послеродовой дрожи. Дмитрий, мой муж, отсутствовал рядом в ту секунду, когда наш ребёнок появился на свет.
До сих пор в памяти плыл его бледный, напряжённый профиль перед тем, как он оставил меня одну в родовом отделении: он что-то торопливо сказал о внезапных делах и вышел, а я, содрогаясь от очередной схватки, лишь кивнула, решив, что мне всё мерещится от боли. "Я скоро вернусь", — бросил он на прощание. Я поверила.
Мне казалось, что боль от схваток затуманила мой разум, иначе я непременно бы встревожилась из-за его внезапного ухода. Разве мог любящий муж покинуть жену в самые тяжелые минуты? Тогда я прогнала тревогу, пытаясь оправдать его: может, действительно что-то важное случилось — позвонила свекровь или проблемы на работе?
Дима всегда был ответственным... Или мне хотелось так думать. В глубине души мелькнул короткий укол: неужели ему страшно или неприятно видеть меня в таком состоянии? Многие мужчины боятся вида родов. Я поморщилась от смеси физической боли и душевной тоски. Однако, когда акушерка шепнула: "Тужься, милочка, уже видно головку", — весь мир померк, кроме мучительного пути нашего ребёнка в этот мир.
Сейчас, несколько часов спустя, я лежала одна в послеродовой палате. За окном едва брезжил рассвет: осеннее питерское небо было серым, тяжёлые тучи нависали над просыпающимся городом.
Где-то вдалеке слышался приглушённый шум автомобилей по мокрому асфальту — Питер начинал новый день, сырой и холодный. По стеклу ползли капли дождя. Я чувствовала их движение кончиками нервов, словно каждая капля отмеряла секунды моего растущего беспокойства.
В тишине палаты посапывал мой новорождённый сын, мирно спящий в прозрачной больничной колыбельке рядом с кроватью. Его крохотный кулачок дернулся, и я машинально провела ладонью по его щеке — такая нежная, бархатная кожа, благоухающая молоком и чем-то ещё неуловимо сладким, младенческим. На мгновение тепло разлилось по груди: это и есть счастье, вот он, смысл всей моей жизни, лежит рядом и сопит носиком.
Но стоило мне подумать о муже, как в душе снова поднялась ледяная волна. Дмитрий так и не вернулся к моменту родов. Он приехал позже, когда меня уже перевели в палату, и поцеловал меня в лоб, пробормотав что-то вроде: "Извини, пробки... не успел".
Его руки нервно теребили край больничного одеяла, взгляд избегал моего. Я хотела расспросить, где он был, ведь успел же он вывезти меня из дома ночью, дождаться врача... Что за дела могли срочно возникнуть в три часа ночи? Но я осеклась, увидев на пороге палаты медсестру. Та бросила на Дмитрия осуждающий взгляд: мол, чего это папаша опоздал на появление собственного сына. Я ощутила укол стыда — неловко было выносить наш семейный разлад напоказ, при посторонних.
Дима, похоже, тоже почувствовал эту атмосферу неодобрения. Он слишком поспешно сунул мне в руки какой-то купленный наспех букет — аромат лилий и роз ударил в нос, смесь удушливо-сладкого и пьянящего запаха, от которого у меня вдруг закружилась голова. Или это слабость после родов? Я зажмурилась на миг. Лилии... Я никогда не любила их запах, слишком тяжёлый, и Дмитрий вроде бы знал об этом. Странно, что выбрал именно их.
— Спасибо, милый... — выдавила я, прижимая букет к себе и пытаясь уловить в его глазах привычную нежность.
Но он лишь виновато улыбнулся и отступил на шаг, словно между нами вдруг выросла невидимая стена.
— Мам, — повернулся он к дверям, где я только сейчас заметила фигуру свекрови. Лидия Петровна стояла, скрестив руки на груди, и изучающе смотрела то на меня, то на внучка. — Заходи, — пригласил Дмитрий её, но в голосе не было радости.
Свекровь шагнула в палату, на её тонко очерченных губах появилась дежурная улыбка. Она чмокнула сына в щёку, затем оценивающе взглянула на меня:
— Как ты, дорогая? — произнесла Лидия Петровна с тенью сочувствия, но в глазах читалась прохлада.
Я знала этот взгляд. С самого начала она держалась со мной любезно, но отстранённо, точно я была не женой её единственного сына, а так... временным недоразумением. Вспомнилось наше первое знакомство: та же вежливая улыбка и цепкий взгляд карих глаз, холодных, как у куклы.
Тогда, три года назад, я ещё пыталась ей понравиться — пекла её любимый яблочный пирог, читала её любимых авторов, старалась поддержать разговор. Но Лидию Петровну было не пронять. На каждой семейной встрече она умудрялась вставить шпильку: то невзначай похвалит бывшую невесту Дмитрия, мол, "какая умница была, аспирантуру закончила", то посетует, что у меня, мол, "карьера застопорилась" (а я ведь пожертвовала работой ради переезда к мужу!).
Дмитрий отмахивался: "Мама у меня непростая, зато по-своему добрая". Я верила, старалась не обижаться. Но сейчас, встретившись с ней взглядом, почувствовала вдруг почти физическое беспокойство — что-то в её лице было странным, скрытно-радостным, словно она знала тайну, о которой я даже не догадывалась.
— Спасибо, всё хорошо, — ответила я на её вопрос, натянуто улыбнувшись. — Устала, но это нормально. Вон, посмотрите, какой богатырь родился.
Я с гордостью кивнула на сына. Лидия Петровна перевела взгляд на малыша. Я ожидала, что выражение её лица смягчится — ведь это же родная кровь, первый внук. Но она лишь на мгновение приподняла брови и вымолвила:
— Похож на нашего папу в младенчестве.
В голосе её прозвучали странные нотки — не умиление, нет, скорее утверждение некоего факта, без радости, скорее с оттенком... разочарования? Меня это укололо. Разве не радость — видеть сходство с сыном? Но я проглотила комок обиды. Возможно, мне опять показалось.
Малыш захныкал, учуяв, видимо, моё напряжение, и я тут же переключилась на него: осторожно взяла на руки, прижала к груди, позволяя найти грудь и утолить голод. Крохотные губы жадно заметались, потом уловили сосок, и я почувствовала покалывание — сын начал сосать. Мир вокруг разом сделался тише, интимнее. Я опустила глаза на ребёнка, нежно гладя его пухлую щёчку, чувствуя, как наворачиваются слёзы умиления.
За эти несколько минут никто из присутствующих даже не пошевелился. Я почувствовала себя странно — как добыча под взглядами хищников. Подняла голову: свекровь что-то шептала сыну, склонившись к его уху. Дмитрий кивнул и вдруг неуверенно произнес:
— Наташ, мы, наверное, пойдём. Ты отдохни пока...
Я опешила:
— Уже уходите? Вы же только приехали...
В голосе моём прозвучала неприкрытая мольба. Мне так нужны были их поддержка, участие — особенно его, мужа, родного человека! Страх одиночества перед новым витком жизни, материнством, накатывал волнами.
Дмитрий подошёл и неловко погладил меня по плечу, стараясь не задеть малыша:
— Тебе нужно набраться сил. Мы с мамой ненадолго, я вечером приеду, хорошо?
Он посмотрел на сына, и по лицу его скользнула тень — то ли вина, то ли усталость. Свекровь уже развернулась к двери, явно спешила уйти.
— Конечно... — прошептала я, стараясь сдержать разочарование.
Дверь за ними закрылась. В палате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь похрюкиванием кормящегося младенца. Сердце сжалось: почему же на душе так скверно? Муж уходит почти сразу, свекровь едва взглянула на внука... Я почувствовала, как внутри зарождается тяжёлое подозрение, от которого хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи. Нет, сейчас не время думать о плохом. Главное — сын здоров, я справилась. Остальное подождёт.
Я вздохнула, поудобнее устроилась на подушке и попыталась ни о чём кроме малыша не думать. Но мысли стайкой воробьёв всё равно кружили вокруг странного поведения мужа. Воспоминания вспыхивали урывками:
...В последний месяц беременности Дмитрий часто задерживался на работе. Я помню, как сидела вечерами одна на нашей широкой кухне, прислушиваясь к гулу холодильника и тикающим часам на стене, а за окном ранние зимние сумерки уже превращались в ночь.
Он писал СМС, что будет поздно: совещание, аврал, "не жди, ложись спать". Иногда он приходил заполночь, тихо проскальзывая в спальню, отдавая от него холодом улицы и каким-то чужим парфюмом. "Наверное, ездил с коллегами после работы", — успокаивала я себя, хотя в душе ныло беспокойство.
Один раз я не выдержала, спросила на утро: почему от тебя так пахнет духами? Он рассмеялся, чмокнул меня: "Да ты что, ревнуешь к клиентам? Мы встречались с заказчицей, видимо, от неё аромат перенял". И я тогда поверила, но осадок остался. Теперь же этот аромат лилий... Не оттуда ли он мне знаком?
Сын уснул, насытившись, и я осторожно уложила его обратно в кювет для новорождённых. В окно барабанил дождь. Город окончательно проснулся: я слышала, как внизу, у крыльца роддома, хлопают дверцы машин — привозят новых рожениц, кто-то выходит покурить. Сквозь звуки дождя улавливался клочок разговора медсестёр в коридоре и чей-то нервный смешок. Жизнь продолжалась. А у меня словно остановилась — зациклилась на нескольких неясных деталях.
Я провела кончиком пальца по подоконнику. Холодный мрамор, капельки влаги просачиваются сквозь рамы — типично для старого питерского здания, отсыревшего от вековой промозглости. Закрыв глаза, я прислонилась лбом к стеклу. Оно обжигало стылостью, но мне даже понравилось — физический холод отвлекал от душевного.
Лилии. Резкий запах лилий, смешанный с розами, доносился с тумбочки, где стоял бледно-розовый букет. В памяти вдруг всплыло: две недели назад, когда ушёл мой декретный отпуск и я сидела дома, готовя детские пелёнки и перебирая крохотные ползунки, Дима тоже пришёл поздно. И тоже принёс букет — тогда белых хризантем. "Случайно купил у метро, захотел тебя порадовать", — сказал он. А я удивилась: раньше он без повода цветов не дарил. Неужто совесть мучила его уже тогда?
Нет, хватит. Я разогнала эти мысли. Возможно, я просто накручиваю себя от усталости. Послеродовая депрессия, говорят, часто надумывает странное. Нужно поспать. Я прилегла, укрывшись одеялом, чувствуя болезненную ломоту в теле и тяжесть век.
Под моими пальцами шрам от кесарева (всё же пришлось делать операцию в последний момент) саднил, ноющий зуд напоминал о пережитом. Я поднесла руку к лицу — пахнет дезраствором и потом. Хотелось принять горячий душ, смыть с себя всю тревогу, кровь и пот, но пока нельзя.
Няня в роддоме обещала забрать малыша на пару часов утром, чтоб я могла отдохнуть. Я ждала этого, одновременно боясь отпускать сыночка из рук. Как же оставишь, если вокруг такой хрупкий мир: вдруг он исчезнет, стоит отвернуться? Но от усталости я всё же задремала под шум дождя, уносящий меня куда-то далеко...
Меня разбудил телефонный звонок. Я дёрнулась, не сразу поняв, где нахожусь. Телефон — мой мобильный — лежал на тумбочке рядом с увядшим уже слегка букетом. С серых лепестков лилии скатилась капля — может, конденсат, а может, слеза, подумалось мне мельком.
На экране — имя: Ира. Моя лучшая подруга, Ирина, наверняка переживала, как всё прошло. Я быстро ответила, прижимая телефон к уху и тихо прикрывая второй рукой ухо сынишки, хоть он и спал.
— Наташ? Солнце, ты как? Ну, что там, родила?! — посыпались вопросы вперемешку.
Я улыбнулась первой за утро настоящей, искренней улыбкой. Голос Иры, звонкий, эмоциональный, как бальзам, растёкся по сердцу. Да, вот она — поддержка, которая сейчас так нужна. Ира была ещё по школе моей близкой подругой: бойкая, прямая, иногда чересчур любопытная, но сердечной доброты человек. Она осталась в нашем родном Новгороде, но мы созванивались регулярно.
Я поделилась радостной новостью, стараясь говорить бодро, как обычно. Но Ирина мгновенно уловила фальшь:
— Что случилось? Голос какой-то... не радостный даже. Не пугай меня.
Я прикусила губу. Уж кому, а ей я всегда могла открыться. Слёзы, подступившие ещё в палате, опять напомнили о себе, но я сдержалась:
— Всё в порядке. Просто устала очень. Дима вот... не был рядом, когда сын родился. — Я сама удивилась, как жалобно это прозвучало.
На том конце провода повисло напряжённое молчание. Потом Ира осторожно спросила:
— Он что, не приехал?
— Ушёл... ещё до, — прошептала я, боясь собственных слов. — Потом вернулся, сказал, опоздал. Ира, это странно, правда?
Подруга не стала торопиться с ответом. Я представила, как она нахмурила свои тонкие брови и застучала пальцем по столу — привычка с детства, когда обдумывает.
— Странно, — наконец протянула она. — Слушай, а как он сейчас? Рады, небось, оба с мамашей?
Слёзы брызнули у меня из глаз, я судорожно выдохнула:
— Не знаю. Они... ушли быстро. Даже и не посидели толком.
Ира выругалась шёпотом, но так эмоционально, что я невольно усмехнулась сквозь слёзы.
— Убила бы, — выпалила она. — Прости, Наташ, но это ни в какие ворота. Чтоб муж — и такое! У меня дурное предчувствие, честно. Дима твой последнее время вёл себя, ты говорила, не ахти. Может... — она осеклась.
— Что "может"? — переспросила я настороженно.
— Может, баба у него? — выпалила она, явно заранее готовая, что я откажусь верить.
У меня заледенело внутри. Баба? Нет, нет... Не может быть. Или?..
— Нет, это исключено, — глухо ответила я, чувствуя, как сердце заколотилось. — Он бы не стал... тем более сейчас...
— Ну да, логично, — буркнула Ира, но без особой уверенности. — Ладно, давай не гадать на пустом месте. Вот выйдешь, поговорите по душам. Не накручивай себя пока, слышишь? Ты главное там восстанавливайся. И малыша целую виртуально!
Она сменила тон на бодрый, и я благодарно кивнула телефону, хоть подруга этого не видела. Мы попрощались, договорившись, что она приедет на выходных ко мне, как только я буду дома.
Но после звонка внутри остался неприятный осадок. Ирина вслух произнесла то, что я боялась даже допустить в мыслях. Измена. Это слово будто на вкус ощутила — горькое, как полынь. Я погладила сынишку по головке: нет, невозможно. Дима мог быть усталым, растерянным, но не предателем...
Я уговаривала себя, пока дремала урывками до обеда. Малыша уносили на осмотр, приходили врачи, что-то говорили о моём состоянии. Всё проходило мимо сознания. Только одна мысль пульсировала: скорее бы выписка, домой, там всё станет на свои места. Я была уверена, стоит нам очутиться дома втроём — я, муж и наш сынишка — как сразу почувствую прежнюю близость с Дмитрием, все страхи покажутся бредом. Ведь у нас семья теперь, он не может этого не осознать!
Через три дня меня с малышом выписали. Я стояла у входа в роддом, кутаясь в пальто — прежние джинсы ещё не сходились на талии, живот не успел уйти, и я чувствовала себя громоздкой и неуклюжей. В воздухе витал запах мокрых листьев и осенней земли. Под ногами чернели лужи, по переулку медленно тянулись машины с зажжёнными фарами, от которых в сыром воздухе рассеивались конусы света.
День выдался пасмурный, из тех, когда сумерки наступают уже в полдень. Я ощущала зябкую прохладу даже сквозь тёплый свитер и пальто: может, сказалось малокровие после родов, а может, просто погода дрожью входила в тело.
Рядом со мной замер, будто стесняясь, букет — другой, свежий, ярко-жёлтые герберы и сиреневые ирисы. Его принёс Дима, когда приехал за нами. Меня смутило, что он снова с цветами: нет бы тёплый плед для малыша или термос чая для меня. Цветы... красивые, конечно, но сейчас они казались нелепыми. Я что, гостья на празднике? Или он пытается загладить вину? Вину... за что?
— Тебе помочь спуститься? — раздался голос мужа.
Я подняла глаза. Дмитрий стоял у больничного крыльца, держа автолюльку с нашим сыном. Он смотрел на меня внимательно, но будто издалека. Я вдруг остро ощутила между нами расстояние — не физическое, а куда больше. Будто мы не муж и жена, а знакомые, случайно оказавшиеся вместе.
— Нет, я сама, — ответила я тихо.
Спускаться по ступенькам было трудновато, тянул шов, кружилась голова. Но я справилась, держась за перила. Дима бочком шёл рядом, готовый подхватить, если покачнусь. Я ощущала исходящий от него знакомый аромат кедрового одеколона, но улавливала и другое: лёгкий цветочный шлейф, явно не ирисов из букета. Сердце ёкнуло.
Внизу у тротуара нас ждала машина. Вместо привычной нашей старой «Шкоды» блестел тёмный внедорожник свекрови. Лидия Петровна сама сидела за рулём. Я удивлённо подняла брови:
— Мама с тобой?
Дмитрий пожал плечами:
— Она хотела помочь. Вещей ведь много... и вообще.
Я оглядела наши немногочисленные сумки — мой рюкзак да пакеты с подарками от родни и коллег, которые мне принесли вчера (Дима привёз их, сам не остался, сославшись на дела). Ничего такого, с чем бы мы вдвоём не справились. Зато мне очень хотелось, чтобы первый путь сына домой мы совершили втроём, без посторонних. Свекровь явно лишняя... и, похоже, её появление расстроило не только меня.
Мой муж выглядел напряжённым, на лбу пролегла хмурая складка, пока он пристёгивал кресло с ребёнком на заднем сиденье.
Я села рядом с малышом, слегка повёрнувшись вперёд. Лидия Петровна бросила: "Все пристегнулись?" и, не дожидаясь ответа, плавно тронула с места. Дождь усиливался, по крыше забарабанило, дворники замельтешили по стеклу, разгоняя воду.
— Ну-с, домой! — бодро сказала свекровь, косясь на зеркало. — Наталья, ты как себя чувствуешь?
Я отозвалась коротко, что всё хорошо. Не хотелось разговаривать. Я смотрела в окно: мимо проплывали облетевшие деревья Летнего сада, чугунная решётка мелькала узором. У набережной Фонтанки пробки, и мы поехали окольными дворами. Питерский двор-колодец навеял вдруг ощущение ловушки: узкий, мрачный, с облупившимися стенами домов, где машины едва разъезжались.
Я невольно прижала к себе рюкзак, будто пытаясь защититься. В голове пульсировало одно: скорее бы оказаться дома и всё выяснить. Да, мне нужно с глазу на глаз поговорить с Димой. Не обвинять с порога — вдруг и правда я ошиблась. А именно понять, что происходит.
До нашего дома на Петроградской стороне мы добрались меньше чем за полчаса. Весь путь свекровь вела светскую беседу: рассуждала, как важно грудное вскармливание, вспоминала свои роды тридцать с лишним лет назад, советовала, как купать младенца. Я кивала в нужных местах, но почти не слушала. Дмитрий молчал всю дорогу, уставившись в окно.
Казалось, каждый из нас погружён в собственные мысли, и на редкие реплики матери он отвечал односложно. В машине повис тяжёлый дух недосказанности.
Поднявшись наконец на наш этаж, я ощутила странное волнение. Будто входила не в родной уютный дом, а на незнакомую территорию. Пока муж с матерью выносили вещи из лифта, я замерла у входа, собираясь с духом. Отсюда, с порога, квартира выглядела, как обычно: просторная прихожая, тусклый свет бра на стене, оставленный, видимо, Димой на случай нашего возвращения, знакомый запах — мой любимый аромат ванили и сандала из ароматического диффузора в гостиной.
Но стоило переступить через порог, как я насторожилась. К обычному запаху дома примешивалось что-то чужое — тонкий шлейф дорогого женского парфюма, не моего. Очень знакомого... Лилия?
Мой желудок болезненно сжался. Я перевела дух, пытаясь успокоиться: наверное, приходила мама Дмитрия? Хотя нет, свекровь пользуется другими духами — резкими, шипровыми, я всегда их терпеть не могла. А этот аромат цветочный, сладкий и манящий, не из тех, что выбирает Лидия Петровна.
Любовница. Слово, как вспышка молнии, озарило мозг. Нет, нет. Я помотала головой, отгоняя наваждение.
Тем временем свекровь прошла вперёд, оглядывая жильё цепким взглядом. Вроде всё было на местах. Но что-то неуловимо изменилось в обстановке или просто в моём восприятии. Я остро ощутила это: каждая вещь смотрела на меня чужим взглядом. Вот наше зеркало в резной раме — и вдруг я представляю, как в нём отражается незнакомое женское лицо, поправляющее прическу.
Вот диван — и видение: на его спинке мелькает длинный локон светлых волос. Моргнула — видение исчезло, а у сердца осталась колючка.
— Наташа, где у вас подгузники? — голос мужа вернул меня к реальности.
Я машинально показала, куда убрать привезённые пакеты. Затем взяла сына на руки из автолюльки: мальчик начал просыпаться и недовольно хныкать. Вероятно, пришло время кормления. И, возможно, он чувствовал моё состояние. Я сознательно замедлила дыхание, прижимая малыша, чтобы сердце билось ровнее. Нужно сохранить спокойствие ради него.
Дмитрий и Лидия Петровна тем временем зашли в гостиную, шурша пакетами. Я услышала, как свекровь что-то вполголоса говорит сыну, уловила: "...не сказала же ей?" и ответ мужа: "...вовсе не о чем..." — оборванные фразы. Они явно обсуждали меня. Сердце сжалось от обиды и гнева. Какое право они имеют что-то от меня скрывать, да ещё за спиной шушукаться!
— Дим, поможешь мне? — позвала я громче, входя в гостиную. — Хочу прилечь покормить, подушки дай.
Они разом замолкли. Муж засуетился: бросился поправлять мне подушки на диване, хотя я обычно кормила в спальне, в кресле. Но сейчас не хотелось уединяться — наоборот, я хотела видеть их лица. Я устроилась на диване, расстегнула блузу, устроив сына у груди. Он чмокнул губками и принялся сосать, прижав ладошку к моей коже. Это успокоило меня чуть-чуть, вернуло ощущение почвы под ногами.
Я подняла глаза: свекровь стояла у журнального столика, нервно поглаживая лакированную поверхность. На её безукоризненно накрашенных ногтях вспыхивали блики лампы. Вид у неё был... напряжённый? Дмитрий, напротив, отошёл к окну и спиной к нам раздвигал шторы, хотя в пасмурном сером полумраке дня света больше не становилось.
— Спасибо, что довезли, Лидия Петровна, — сказала я нарочито спокойно. — Вы, может быть, чаю хотите? У нас есть отличный травяной, для лактации полезный.
Свекровь вздрогнула слегка, будто я её отвлекла от глубокой мысли.
— Нет-нет, я, пожалуй, пойду. Дела, да и молодым, думаю, нужно самим дома обустроиться, — она бросила взгляд на сына, словно ожидая поддержки.
Дмитрий быстро подхватил:
— Да, мам, спасибо тебе. Я справлюсь дальше.
Лидия Петровна кивнула, взяла со спинки стула своё пальто. Потом подошла ко мне. Я ожидала, что она хотя бы погладит внука, но она лишь мягко произнесла:
— Береги себя и малыша, Наташа. Отдыхай больше.
В её голосе слышалась натянутая вежливость, а глаза вновь скользнули мимо моего лица куда-то в стену.
— Конечно, — ответила я.
Свекровь развернулась на каблуках и быстро вышла в прихожую. Дверь хлопнула. Мы остались вдвоём с мужем и ребёнком. Тишина повисла гнетущая, лишь тихое посапывание и чавканье малыша нарушало её.
Дмитрий всё ещё стоял у окна, спиной ко мне. Я видела его отражение: опущенные плечи, руки, сжимавшие край занавески. Он нервничал. Ещё бы — впервые за всё время мы остались одни после родов. Время разговаривать.
Внутри меня поднялась новая волна эмоций: обида, подозрение, страх. И всё же я пыталась сохранять здравый смысл. Надо сначала выслушать его. Вдруг все мои догадки — нелепость? Может, действительно, были причины...
Когда сын насытился, я осторожно отняла его от груди и переложила на плечо, легко постукивая по спинке, чтобы он отрыгнул воздух. Дмитрий, услышав, наконец обернулся. Наши взгляды встретились в отражении оконного стекла. Его глаза метнулись виновато и устало.
— Иди сюда, — тихо позвала я. — Посмотри, какой он хорошенький.
Муж подошёл, опустился рядом на край дивана. Я заметила тёмные круги у него под глазами, мелкие морщинки в углах — он тоже вымотан. Но чем? Уж точно не бессонной заботой обо мне и сыне. Наверное, не спал ночами, развлекаясь... Я спугнула злую мысль.
Он протянул руку, неловко коснулся ладошки малыша. Сын фыркнул и выпустил крошечную отрыжку. Мне даже улыбнулось: вот, уже мужчины, два сапога — пара. Дмитрий тоже криво усмехнулся:
— Хороший мальчик.
— Очень, — тепло согласилась я. Несколько секунд мы молча смотрели на ребёнка. Я собиралась с духом. Нужно было спросить прямо.
— Дима... — начала я неуверенно. — Что происходит?
Он мгновенно насторожился:
— О чём ты?
Я сглотнула. Страх задавать главный вопрос всё ещё держал. Я решила начать издалека:
— Почему ты тогда ушёл, в роддоме? Я... Мне было страшно без тебя.
Муж прикрыл глаза и вздохнул:
— Наташ... Я же объяснил. Была проблема на работе, срочно попросили созвон организовать. Я вернулся, как только смог.
Говорил он тихо, выверенно, словно заученный текст. Мне вдруг показалось, что он репетировал эту фразу. Меня это кольнуло.
— В три часа ночи — созвон? — я посмотрела прямо на него. — И вчера ты приходил на часок, и сегодня опоздал... У тебя точно только работа?
Дмитрий нахмурился, отвёл глаза:
— Ты что мне предъявы устраиваешь сразу? Я пашу, чтобы у нас всё нормально было. Устал, да. Извини, что не идеален.
— Я не предъявляю, я пытаюсь понять, — устало сказала я. — У меня просто такое ощущение... что ты не рад. Не рад ни мне, ни сыну. Будто вообще... тебя тяготит всё это.
Последние слова дались тяжело, но я должна была их произнести. Сердце сжалось, будто я уже признала правду.
Муж вскочил, прошёлся по комнате:
— Чушь. Рад, конечно. Просто привыкаю. Ты же тоже уставшая, эмоциональная. Вот накручиваешь.
Он сказал "накручиваешь" тем же тоном, каким всегда отзывался о моих обидах на его мать. Дескать, я выдумываю проблемы. Гнев затопил меня:
— Накручиваю?! — я тоже поднялась, придерживая малыша. — Дима, ты ушёл во время моих родов бог знает куда! Маму свою притащил сегодня, хотя я хотела нас дома встретить одной семьёй... Ты постоянно отсутствуешь, врёшь что работа, а сам ходишь неизвестно где! Что мне думать?
Глаза наполнились слезами, голос сорвался. Малыш, чувствуя напряжение, громко расплакался. Я качнула его, пытаясь унять и его, и себя.
Дмитрий шагнул ко мне:
— Тише, тише, — забормотал он, — не нервничай, пожалуйста, тебе нельзя сейчас. Давай дам мне малого...
Он попытался взять сына, но я отстранилась:
— Не смей успокаивать меня, как истеричку. Лучше ответь прямо: ты мне изменяешь?
Эти слова, наконец, вырвались. Воплотились, после стольких сомнений. От них закружилась голова, горло сдавило. Я затаила дыхание, вглядываясь в Дмитрия.
Лицо мужа на миг утратило выражение вовсе — как маска, с которой стерли краски. Он открыл рот, но не издал ни звука, затем разом выдохнул:
— С чего ты это взяла?
Он не сказал "нет". Он задал вопрос. Это уже был ответ. Я похолодела.
— Значит, есть, — прошептала я.
Муж ударил кулаком по подоконнику:
— Ничего нет! Прекрати, Наташа. Ты себя накручиваешь, говорю же. Бред какой-то!
Он часто заморгал, избегая моего взгляда. Я знала его слишком хорошо: когда врал, всегда прятал глаза и злился, напуская агрессию. Моё сердце стремительно проваливалось куда-то в бездну.
Малыш на моих руках продолжал плакать. Нужно было уложить его. Я, пошатываясь, прошла в спальню, оставив дверь открытой. Аккуратно уложила сына в приготовленную ещё до роддома кроватку с мишками на бортиках. Тот сразу сжал маленькие кулачки у личика и, всхлипывая, начал засыпать. Я накрыла его пелёнкой, чуть погладила носик.
За спиной послышались шаги. Обернувшись, я встретила взгляд мужа. Он стоял на пороге спальни, засунув руки в карманы, бледный.
— Мне нечего тебе сказать, — глухо произнёс он. — Ты устала, нервничаешь, выдумываешь. Давай отложим разговор.
Меня трясло — то ли от бешенства, то ли от обиды, скорее от того и другого. Он не собирается признаваться. Собирается держать меня за дурочку.
Я прошла мимо него обратно в гостиную, чтобы не разбудить ребёнка криками. Муж проследовал за мной.
— Думаешь, я не замечаю? — начала я тихим, зловещим шёпотом, потому что иначе сорвалась бы на крик. — Ты пропадаешь вечерами, врёшь про совещания. Твой телефон под паролем постоянно. От тебя пахнет женскими духами! И ещё этот букет лилий... — я кивнула на цветы на тумбе. — Это её любимый запах, да? Ты даже не подумал, что он выдаёт тебя с головой?
Дмитрий посмотрел на букет как на врага. Губы его дрогнули, но он сдержался, продолжая отмалчиваться. Только скулы заходили.
— Мне продолжать? — не унималась я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Пока я рожала нашего сына в муках, ты где был, Дима? С кем? Может, сразу к ней помчался?
Он вспыхнул:
— Замолчи! — выпалил он, тоже шёпотом, но таким яростным, что мне на миг стало страшно. — Ты ничего не знаешь, не смей меня обвинять!
— Тогда объясни! — я схватила его за руку, сжимая изо всех сил, хотя он был вдвое сильнее. — Чтоб я поняла, пожалуйста... Иначе я с ума сойду. Ты ведь не... не мог так со мной, с нами...
Последние слова утонули в рыданиях, я не выдержала, зарыдала, прижавшись лбом к его груди. Я всё ещё отчаянно хотела услышать опровержение, успокоение, что это глупость.
Но Дмитрий не обнял меня в ответ. Его руки остались висеть вдоль тела, холодные как ледяные статуи.
Я подняла заплаканное лицо. Мой муж смотрел на стену поверх моей головы. Челюсти сжаты.
— Значит, правда... — Я отпустила его руку и отшатнулась, прикрыв рот дрожащей ладонью. — Господи...
Меня затошнило от накатившей паники. Я бросилась в ванную, еле успев закрыть дверь, упала на колени перед унитазом. Меня вывернуло, хотя в желудке почти ничего и не было. Горечь поднялась к горлу. Я рыдала и кашляла одновременно.
Когда приступ прошёл, я сползла на пол, прислонилась спиной к холодной кафельной стене. Сквозь шум в ушах слышала, как за дверью бродит туда-сюда Дмитрий. Не решается зайти? Или всё равно? Мне было всё равно. Мир рухнул.
Но в другой комнате сопел мой малыш. Ради него надо было встать и принять решение. Мой взгляд упал на халат, висевший на крючке. На его поясе была пришита маленькая петелька... А на этой петельке болталась серёжка. Я подалась вперёд: да, самая настоящая серёжка-гвоздик с жемчужиной. Не моя. У меня не было таких. Ирина любила жемчуг, но её я у себя дома не видела уже несколько месяцев — да и не ходит она в ванную, когда приходит.
Я сняла серёжку, разглядела. Недорогая бижутерия, но стильная. Точно не моя. Вот и вещдок, мелькнуло в голове. Я, словно автомат, поднялась, сжала серёжку в кулаке до боли и вышла из ванной.
Дмитрий стоял в коридоре, прижавшись лбом к стене. Услышав шаги, обернулся. Увидев меня — бледную, заплаканную, с перекошенным от боли лицом — дёрнулся ко мне:
— Наташ, всё нормально? Тебе врача вызвать?
Я молча разжала кулак и протянула ему серёжку. Он непонимающе уставился. Я сказала хрипло:
— Уронил кое-кто, видно, торопился, одеваясь. Передай, наверное, своей... коллеге.
Дмитрий побледнел как полотно. Губы беззвучно шевельнулись. В его глазах мелькнуло что-то близкое к ужасу. Он узнал вещь. Всё было ясно без слов.
Теперь уже я смотрела, как краска эмоций стекает с лица супруга, оставляя лишь серую пустоту.
Несколько долгих секунд мы стояли в коридоре напротив друг друга. Между нами — как пропасть.
— Наташа... — начал он приглушённо, — прости. Я...
— Что "прости"? — мой голос вдруг стал до жути спокойным. Я будто выплеснула все чувства и осталась пустой. — Это чей? Ты же знаешь. Скажи мне.
Он молчал. Я накрыла его ладонь со светящимся в ней презрительно малым предметом — маленькой жемчужинкой лжи.
— Молчи, — кивнула я. — Само за себя говорит.
Отстранилась и пошла в спальню к сыну. Колени дрожали, но я шла твёрдо, словно на автопилоте. В голове звенела тишина.
Я взяла телефон. Руки подрагивали, когда набирала номер Иры. Три гудка — и взволнованный голос:
— Наташ, вы дома уже? Как ты?
— Привет, — удивилась я собственному безжизненному тону. — Ира, можешь приехать ко мне? Сейчас... очень нужно.
Подруга не стала задавать лишних вопросов. "Выезжаю", — только и ответила она. Я сбросила звонок.
Вернувшись в гостиную, застала Дмитрия сидящим на диване, сгорбившись и спрятав лицо в ладони. Он поднялся, увидев меня:
— Наташа, пожалуйста, давай поговорим.
— Поздно, — отрезала я, сама поражаясь своему ровному тону. Внутри, казалось, всё умерло, осталась лишь ледяная ясность. — Ира сейчас приедет. Я не хочу тебя видеть.
— Это... не то, что ты думаешь, — забормотал он, делая шаг ко мне.
Я попятилась:
— Ещё один шаг — и я вызову полицию, — процедила я, хотя сама удивилась этой угрозе. Просто не хотелось, чтобы он приближался. Я боялась сорваться и ударить его. Или хуже.
Он остановился. Его глаза забегали:
— Полицию? Наташа, ты чего... Я же не сделал ничего противозаконного...
— Ты разрушил нашу семью, — ответила я дрогнувшим голосом. — Это хуже любого преступления для меня сейчас. Уходи.
Он сжал кулаки:
— Это и мой дом. И ребёнок мой.
— Я не препятствую тебе видеть сына, — тихо сказала я, хотя каждое слово давалось с болью. — Но прямо сейчас — уйди. Мы оба должны остыть. Иначе я...
Я прикусила губу, чтобы не разрыдаться снова. Дмитрий посмотрел на дверь, потом на меня, потом в сторону спальни, где мирно спал его новорождённый сын, который уже стал для него, видимо, обузой.
— Хорошо, — выдохнул он. — Я уйду. Только... давай потом спокойно всё обсудим, ладно? Я объясню.
— Потом — это не сейчас, — оборвала я.
Он медлил. Я подошла к двери, распахнула её:
— Прощай.
Возможно, навсегда, но я не сказала этого вслух.
Дмитрий потоптался на пороге. Он выглядел жалко: потухший взгляд, опущенные плечи, губы дрожат, будто хотел ещё что-то сказать, но не находит слов. Какая ирония, подумала я, ещё пару дней назад я бы убила за то, чтобы он так мучился из-за меня, а теперь мне почти всё равно. Почти. Боль ещё жила, но отступила перед ледяным спокойствием шока.
Наконец он вышел, и дверь захлопнулась. В ту же секунду я дала волю слезам. Тихо сползла по стене на пол и разразилась беззвучными рыданиями, чтобы не спугнуть ребёнка. Мне казалось, я плачу кровью изнутри.
Предательство хлынуло отовсюду: картинками, запахами, звуками. Вот на диване мелькнула складка — наверное, они здесь сидели. А, может, и лежали. На кухне, вспомнила я, в мусорном ведре утром заметила пустую бутылку из-под шампанского — это тоже они отмечали, пока я корчилась от боли в больнице.
На столике — тонкий слой пыли стёрт, причём не мной (я в роддоме была) — значит, Дмитрий, готовясь к "приёму гостей", привёл всё в порядок. Как заботливо, чёрт бы его побрал. Подойдя к столику, я заметила, что книги на нижней полке стоят иначе, чем я обычно расставляю. Видимо, они смотрели альбом с нашими свадебными фотографиями? Или мои журналы перелистали? Желудок снова скрутило от этих мыслей.
Я бродила по квартире, как призрак, фиксируя каждую мелочь, жадно вбирая подробности измены, словно это было какое-то следствие, а я — детектив на месте преступления.
Вот тут, вероятно, сидела ОНА — на пуфике у зеркала, раз серёжка в ванной. Наверное, приводила себя в порядок перед встречей с "будущей свекровью". Я представила, как Лидия Петровна оценивающе смотрит на новую пассию сына в моём доме, и у меня потемнело в глазах.
Свекровь, выходит, всё знала и одобряла. Недаром она сегодня избегала смотреть мне в глаза — совесть, видимо, пыталась проснуться. Да только поздно. Она, выходит, сговорилась с сыном за моей спиной: пока я рожала, устроили смотрины любовнице. А я дура наивная...
Я схватилась за край комода, потому что ноги подкашивались от накатившей слабости. Столько подробностей выстраивались в один зловещий узор, что я едва переваривала: Дмитрий, Лидия Петровна, незнакомка... Боже, кто она?
Молодая? Красивее меня? Возможно, у них давно роман, раз решились дойти до такого. Как давно? Все последние месяцы, пока я носила его ребёнка под сердцем? Гадость подступила к горлу. Стоило огромных усилий не сорваться в новый приступ рвоты. Я чувствовала себя осквернённой в собственной крепости. Захотелось выбросить простыни, на которых они, возможно, сидели, перемыть всю посуду.
Сжечь проклятый букет лилий...
Я так и сделала — машинально. Выхватила завядшие цветы из вазы, распахнула окно и выбросила вниз, на мокрый асфальт под окном. Лепестки бледных лилий разлетелись по ветру, унося остатки чужого запаха. Холодный дождевой воздух хлынул в комнату. Я глубоко вдохнула. Нужно успокоиться. Нужно мыслить ясно, ради сына.
Словно в ответ на мои мысли из спальни донёсся кряхтящий зов. Сынишка проснулся. Он, ничего не понимая, хотел просто тепла и еды. Отёрши лицо рукавом, я пошла к нему. Аккуратно взяла его на руки, прижалась щекой к его головке. Тонкие волосики щекотнули кожу, пахло молоком и тем непередаваемым детским ароматом, который бьёт прямо в сердце. Я дала ему грудь, и пока он ел, слёзы снова текли по моему лицу, капая ему на пелёнку. Я шептала:
— Родной мой... прости меня... У нас всё будет хорошо, слышишь? Я не дам тебя в обиду... Никому не дам...
Он в ответ хмыкнул, зажмурив глазки, и продолжил есть. А я сидела на полу в спальне, опершись спиной о кровать, качая малыша, и понимала, что должна собраться. Жизнь не кончилась — она изменилась. Очень больно, страшно, но у меня есть ради кого жить. И я не позволю разрушить себя окончательно. Ни мужу-предателю, ни его бессердечной матери, ни тем более какой-то дамочке, осмелившейся войти в мой дом.
Позвонили в дверь. Сын сразу выпустил грудь и нахмурился, чуя резкий звук. Я быстро поправила одежду, уложила его обратно. Он заелозил, недовольный недокормом, но не плакал — мой маленький умница.
Я подошла к двери, чуть приоткрыла, цепочку не сняла:
— Кто?
— Это я, Ира, — раздался тихий голос.
Я распахнула дверь. На пороге стояла Ирина, вымокшая под дождём и раскрасневшаяся то ли от бега, то ли от волнения. Увидев меня, она ахнула:
— Боже...
Наверное, я выглядела жутко: волосы растрёпаны, глаза заплаканы, на щеке след от моих же ногтей (не помню, как оцарапала себя). Но стоило мне встретить её полные участия глаза, как вся храбрость исчезла. Я повалилась в её объятия, разрыдалась громко, не сдерживаясь. Ира гладила меня по спине и твердила: "Всё, всё, я с тобой, тихо..." — как ребёнка успокаивают.
Когда я немного пришла в себя, она уже усадила меня на кухне, на стуле, а сама деловито ставила чайник. Я ощущала себя выжатой, в голове стучало, перед глазами плыло.
— Где он? — спросила она хмуро.
— Ушёл, — ответила я. — Я выгнала.
— Правильно, — кивнула Ира, вынимая кружки. — Хоть так сообразил — уйти. Если б нет, я б ему помогла.
Я грустно усмехнулась. Подруга поставила передо мной кружку и плеснула кипятка в заварник. А потом села напротив, взяла мои руки в свои:
— Рассказывай, милая. Что успело случиться? Вся трясёшься.
Я рассказала. Спокойно, ровно, как могла. Потому что внутри уже не осталось места для новой боли — её было через край. Ира слушала, не перебивая, лишь глаза расширялись от ужаса и злости. Когда я упомянула про серёжку и про то, как встретила аромат духов дома, её лицо залила краска гнева:
— Сволочи! — выдохнула она, когда я закончила. — Нет слов... Мразь и мразь рядом! В роддоме, значит, сказки тебе, а сами тут... Господи, хоть бы тебя пожалел, ты ж там одна... Да я бы... — она сжала кулаки.
Я прикрыла глаза, в которых снова закипали слёзы:
— Я не знаю, как жить дальше.
— Знаешь, — отрезала Ира, — для начала — без него. Ты сейчас думаешь, как с ребёнком, что и как... Не бойся! Ты сильная, справишься. А мы все тебе поможем. И мать твоя, и я.
— Маме ещё не говорила, — прошептала я. У меня ёкнуло: мама. Она ведь так переживала, как пройдут роды, как зятёк там держится. Что скажет, когда узнает? Лучше ей пока не знать, у неё сердце слабое.
— Пока и не надо, — кивнула подруга, — сообразим сначала тут. Да чего тут... Развод тебе нужен, и чтоб он близко не подходил, пока мозгов не наберётся. Пусть с мамочкой своей и своей девкой ошивается.
От слова "развод" я поморщилась. Всё ещё в душе теплилась жалкая искорка надежды: а может... вдруг образумится, осознает. Но вспоминая его глаза, полные вины и смятения, но не любви, я гасила эту искру. Нельзя так себя предавать — прощать подобное.
Ира, как чувствовала мой внутренний спор:
— Только не вздумай прощать. Даже если приползёт на коленях. Ты же понимаешь, он тебя предал в самый важный миг. Это непростительно.
Я молчала. Подруга погладила мою руку:
— Я знаю, сейчас тяжело это принять. Любила ведь, чертяку... Но подумай о малом. Ему мать с таким папашей без надобности. Этот ещё неизвестно, чем по жизни аукнется. А ты девка хоть куда, всё ещё устроится.
Я вздохнула:
— Говоришь, как моя бабка. "Ещё устроишься"... Я с ребёнком, кому нужна?
— Нормальному мужику — да кому угодно нужна! — всплеснула руками Ира. — Не говори ерунды. Таких, как ты, днём с огнём. Он-то твой кретин не оценил, но мир-то не без хороших людей.
— Ладно... Не до того сейчас, — отмахнулась я. — Сначала бы просто прийти в себя.
Ира горячо закивала:
— Конечно. Так, план такой: я ночую у тебя сегодня. Малыша помогу ночью, а ты поспишь. Завтра поедем к юристу, у меня знакомая есть. Консультация по разводу, по имуществу. Не волнуйся, тебе с ребёнком квартира останется, зуб даю, выбьем всё. Пусть это он переживает теперь. А ты — ни на шаг к ним.
— К ним? — переспросила я.
— Ну, к нему и этой, — фыркнула Ира. — Наверняка свекровь свою сношенку уже сватает ему вместо тебя. Знаешь, какую б гадость сделать? — глаза Иры вдруг загорелись. — Взять да проучить обоих. Она ж у нас начальница какого-то отдела в мэрии, да? А то, что она с любовницей сына крутила шашни у тебя дома, это скандал, можно придать огласке. Или ещё лучше...
Я удивлённо слушала. Вера подруги, что можно "наказать" обидчиков, постепенно зажигала во мне искру прежней бойкой Наташи, которой я была до всех этих событий. Ирина разгорячилась, уже рисуя планы мести:
— ...подловить их вместе где-нибудь и фото им в соцсети выложить, пусть все знают, какой Димочка молодец. И этой курице жизнь подпортить. Такие, как она, любят погорячее, — она хмыкнула.
Я грустно покачала головой:
— Не хочу я ничего выкладывать. Не хочу опускаться до... склок.
— Ты слишком благородная, — вздохнула Ира. — Но я бы... Впрочем, твое дело. Главное, чтоб они своё получили. Ты же не думаешь назад его брать?
В её голосе проскользнул страх. Видимо, боялась, что я начну искать оправдания мужу.
Я задумалась. Образ Дмитрия всплыл перед глазами: каким я его полюбила — заботливый, смешливый студент-физик с гитарой, читавший мне Цветаеву под звёздами у озера. Казалось, это было в прошлой жизни. Он изменился, стал холоднее, карьеристом, маменькиным сынком.
Но были же счастливые моменты: когда мы путешествовали автостопом в Карелию, когда у нас не было денег, но было полно мечтаний и страсти. Сердце екнуло от болезненной нежности к тому призраку, каким он был.
Но больше этого человека нет, остался лгун, скрывший от меня своё предательство до последнего. Я вдруг ясно поняла: если тогда, в роддоме, он смог солгать мне в глаза, целуя лоб, зная, что только что привёл другую в наш дом — такой человек мне не нужен. Я никогда не смогу ему доверять.
— Нет, не думаю его возвращать, — тихо сказала я. — По крайней мере... разум мой так говорит. А сердце — оно ещё, конечно, болит, любит, но это пройдёт. Должно пройти. Иначе я себя уважать перестану.
Ира улыбнулась с облегчением:
— Вот и умница. Держись этой мысли.
Заварился чай, и мы пили его мелкими глотками, обсуждая практические вопросы: как быть с жильём (квартира была в ипотеке, оформлена на обоих; Ира уверяла, что муж, скорее всего, сам съедет к маме и не станет воевать за стены, где останется малыш), как быть с деньгами (у меня в декрете доходы скромные, но можно подать на алименты). Эти холодные, житейские темы постепенно отрезвляли меня. Слёзы иссякли, осталась тупая боль, но голова прояснялась.
К вечеру я почувствовала свинцовую усталость. Всё тело ломило — сказались роды и стресс. Ира настояла, чтобы я приняла тёплый душ, пока она присмотрит за сыном. В ванной я долго стояла под струями воды, наблюдая, как по полу стекают остатки мыльной пены, унося с собой, как мне казалось, часть моей боли. Я вытерлась новым полотенцем, оттирая до красноты кожу, словно стараясь стереть следы прикосновений того, кто больше мне никто.
Забравшись в чистую пижаму, я впервые посмотрела на себя в зеркало. Оттуда смотрела похудевшая бледная женщина с покрасневшими глазами. В распухших губах и высоких скулах ещё угадывалась прежняя привлекательность, но сейчас я себе не нравилась. Я видела слабость и растерянность.
— Нет, дорогая, — шепнула я своему отражению твёрдо. — Ты справишься. Ты сильная. И ты у себя одна.
Вспомнились вдруг слова моей покойной бабушки: "Не бывает худа без добра". Какое тут добро, бабуля? — горько подумала я. Но, может, и правда... лучше узнать правду сейчас, чем жить во лжи дальше.
Ночью я, вымотанная, спала беспокойно, часто просыпалась покормить малыша и убедиться, что всё это — не кошмар. Рядом на раскладушке дремала Ира, вскакивая помогать при каждом шорохе. Я бесконечно благодарила судьбу за такую подругу.
Под утро приснился странный сон: будто я стою на берегу Невы, та чёрная и бушует, ветер рвёт волосы, а напротив — через реку — мой муж с матерью держат на руках моего сына и смеются зловеще, а к ним под руку прижалась невесть откуда взявшаяся бледная женщина с лилией в волосах. И они уходят прочь, а я кричу, но голоса нет...
Я проснулась в холодном поту, в груди колотилось. Сына, конечно, никто не трогал — он тихонько посапывал рядом в кроватке. Я еле сдержалась, чтобы не разбудить его и не прижать к себе, так сильна была тревога.
Больше спать не хотелось. Я осторожно поднялась, стараясь не беспокоить Иру, накинула халат. Вышла на кухню. Рассвет ещё не занялся, за окном всё та же непроглядная серая мгла, дождь, кажется, перестал. Тишина в квартире звенела.
Здесь, на кухне, вчера кипели эмоции, сегодня же всё было тихо, как накануне битвы. Да, битвы. Сегодня предстоял тяжёлый день: надо будет встретиться с Дмитрием, с его матерью, возможно, принять официальные решения. Я понимала, что так просто они не сдадутся.
Взгляд упал на блокнот возле холодильника. Когда-то я расписывала в нём меню на неделю, записывала, что купить. Открыла на последней странице — а там нашла нацарапанное карандашом: "Парикмахерская 17:00".
Странно, почерк не мой. И не Димин вроде. Наверное, опять же чей-то след: любовница оставила пометку себе, а листок вырвала, отпечаток проступил сквозь несколько листов. Я провела пальцами по словам, словно трогая чужое лицо. Парикмахерская... Неужто та самая собиралась привести себя в порядок перед приёмом у свекрови? Тщеславная дрянь.
Меня это разозлило больше, чем опечалило. Была бы она просто случайной пассией мужа — мерзко, но можно пережить. А тут явно девушка нацелилась занять моё место. И, похоже, Лидия Петровна ей в этом союзник. Что ж, теперь я их враг. И я должна защитить себя и своего сына.
Вернулась в спальню. Малыш начал возиться. Я взяла его аккуратно на руки и, тихонько укачивая, смотрела, как светает за окном. Над крышами домов проступали мутные розоватые отсветы — солнце пыталось пробиться через тучи. Впереди новый день. А я чувствовала, как во мне поднимается решимость. Боль ещё будет долго отзываться, но теперь её место занял гнев и желание справедливости.
Через несколько часов мы с Ирой действительно отправились к юристу. Молодая женщина-адвокат внимательно выслушала мой сбивчивый рассказ, покачала головой с сочувствием и чётко обрисовала мои права. Закон на моей стороне: измена супруга, тем более при таких обстоятельствах, станет для суда аргументом в мою пользу по всем вопросам. Я только кивала, чувствуя себя как на автопилоте.
Ирина задавала вопросы, выясняла детали, пока я сидела как на водопаде — поток слов, юридических терминов, а сознание где-то далеко. Всё думала: как же я докатилась до такого, что разбираю своё замужество по бумагам? Ещё неделю назад я взахлёб читала статьи о грудном вскармливании и мечтала, как мы втроём поедем летом на дачу...
Вечером того же дня явился Дмитрий. Я заранее подготовилась. Ещё утром, возвращаясь от юриста, я зашла с Ирой в Сбербанк, сняла все накопления с нашей общей карты себе на счёт. Поменяла пароли на важных сайтах. Всё это — как маленькие шаги по обрезанию ниточек, что нас связывали. Было больно, но необходимо.
Он позвонил в дверь около восьми вечера. Ира как раз собиралась домой, но на лестничной клетке столкнулась с ним. Я слышала их голоса — муж что-то недовольно бросил, мол, "ты ещё тут", на что Ирина ответила ледяным тоном: "А как же, стерегу твою законную жену от нежелательных вторжений". Я отворила дверь в этот момент.
Дмитрий шагнул в прихожую, за ним следом вкатилась коляска — не детская, а наша дорожная, на которой он настоял, чтобы возить вещи малыша (ирония судьбы: сам выбирал, сам теперь приносит). В коляске лежала большая коробка и пакет.
— Это что? — спросила я холодно.
Муж провёл рукой по волосам, которые торчали в разные стороны: видимо, нервничал весь день. На щеках его проступила щетина. Он был бледен и осунулся.
— Подарки, — глухо молвил он. — Для малого. Мама передала.
— Мама, — я криво усмехнулась. — Передала, значит. Самой показаться совесть не позволила?
— Она... боится, что ты не захочешь с ней видеться... — начал он и осёкся, встретив мой взгляд. — В общем, это не важно. Наташ, нам действительно надо поговорить.
Ира, стоявшая рядом с сумками, демонстративно прокашлялась:
— Я пойду покурю на площадку, а вы тут... общайтесь, — сказала она, смерив Дмитрия недобрым взглядом, и вышла, прикрыв дверь.
Повисло молчание. Мы стояли друг против друга посреди прихожей, как чужие люди.
— Малыш спит? — неуверенно спросил Дмитрий, видимо, заметив тишину.
— Да, — коротко ответила я. — И лучше ему тебя сейчас не слышать. Ему ни к чему твой голос.
Дима вздрогнул, словно я ударила его.
— Не говори так. Он всё-таки мой сын.
— Сын, которого ты променял на... что там у тебя, мимолётная страсть? Или любовь? — я выплюнула последнее слово с особой горечью.
Муж прикрыл глаза:
— Это сложно. Не думай, что для меня всё просто.
— О, я уверена, тебе невероятно сложно, — зло усмехнулась я. — Такая дилемма: жена с ребёнком или новая кукла с лилиями. И мама ещё советует, наверное, как лучше. Расскажи, как это вышло. Я хочу услышать от тебя правду хоть раз.
Дмитрий провёл ладонью по лицу, будто стараясь стереть усталость. Потом тихо сказал:
— Ладно. Ты имеешь право знать.
Он прошёл в гостиную. Я проследовала за ним, хоть и не звала. Он опустился в кресло, но под моим ледяным взглядом поднялся и остался стоять — видимо, понял, что мне так комфортнее: не садиться рядом.
— Ты её знаешь. Ну, слышала о ней, — начал он. — Это... Кристина. Моя коллега.
Кристина... Я напряглась, в памяти всплыло: примерно год назад он упоминал новую сотрудницу, маркетолога, которая пришла в их фирму. Высокая блондинка, кажется, ещё шутил, что все мужики штабелями падают. Тогда я не придала значения — мало ли, болтают.
— У нас с ней началось... — он запнулся, — примерно полгода назад. Случайно как-то. Мы работали вместе допоздна, потом выпили на корпоративе... Не ищу оправданий. Я сам не заметил, как вляпался. Дурак.
Я молча слушала, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Значит, полгода. То есть всю вторую половину моей беременности он жил на два фронта. Ходил с ней на корпоративы, дарил цветы, наверное, как и мне... Продолжал спать со мной, заглядывать в глаза, лгать, что любит. Меня аж затрясло от отвращения.
— Потом... Она сказала, что полюбила меня, — продолжал он. — Стала требовать, чтобы я сделал выбор. Я тянул...
— Как благородно, — не выдержала я. — Пока твоя жена беременна, тянул. А родит — тогда, значит, можно и бросить, да? Или ты как раз ждал, кто родится? Мальчик устроил, девочка — ушёл бы?
Он покачал головой в ужасе:
— Нет! Как ты можешь... Нет, Наташа. Я... я не думал бросать ребёнка. Но... Я был запутался. Любил вас обеих, наверное, — жалко выдавил он. — А может, никого. Сам не знаю.
Эти слова вдруг пронзили сильнее всего. Не любил никого... Ни её, ни меня.
— У Кристины тяжёлый характер, — проговорил он, точно оправдываясь. — Она ревновала, скандалы... Мама случайно узнала — увидела нас вместе месяца два назад. Я признался ей. Она...
— ...обрадовалась, — процедила я. — Ей ведь я никогда не нравилась, да? Вот и шанс избавиться.
Дмитрий отвёл взгляд:
— Мама хотела, как лучше для всех. Она думала... в общем, она согласилась познакомиться с Кристиной. Считала, что если та ей не понравится, то уговорит меня сохранить семью.
— Ага, значит, понравилась, — горько усмехнулась я.
Он промолчал, что было красноречивее всяких слов. Значит, мамаша одобрила новую кандидатуру.
— И вы решили устроить смотрины, пока я рожаю, — констатировала я. — Красиво.
— Это вышло случайно, — взмолился он. — Кристина узнала, что ты в роддоме, и сама предложила... Она думала, я уже решил уйти от тебя, просто тяну. А тут момент...
— Как благородно с её стороны, — сверкнула я глазами. — Сразу прибежать на чужое место. Ай да Кристина.
Он наконец посмотрел на меня прямо:
— Я не хочу её защищать. Она правда хотела... как лучше для нас. Думала, будет честнее, если мы всё решим сразу, не откладывая.
— Честнее?! — у меня сорвался голос, и я тут же перешла на шёпот, осознав, что кричу. — Честнее было бы сначала развестись, потом водить баб в дом! И матери своей сказать — подожди, мам, рано радоваться, дай жене прийти в себя после родов хотя бы! А ты... вы...
Дмитрий закрыл лицо руками.
— Я понимаю. Мы как сумасшедшие были. Я всё боялся, как тебе сказать...
— Да уж, — усмехнулась я сквозь слёзы, — зачем говорить, лучше до последнего притворяться! А вдруг прокатит и будешь двух женщин иметь, правда?
— Неправда, — помотал он головой. — Так бы не вышло. Всё равно всё всплыло бы.
— Да уж всплыло, — прошипела я. — Серёжка, духи чужие, твоя ложь... Всё тут пронизано вашим блудом.
Он болезненно поморщился.
— Наташа... Ты вправе ненавидеть меня. Но пойми, я не хотел тебе боли причинить.
— Ну конечно, ты просто делал "как лучше для всех", — передразнила я Лидию Петровну. — Всего лишь разрушил меня изнутри. Ничего, наверное, со временем заживёт.
Мы замолчали. Я вытерла тыльной стороной ладони слёзы. Дмитрий переминался с ноги на ногу.
— Так что теперь? — спросила я глухо. — Вы с ней счастливо заживёте? Мама благословит? А обо мне забудете?
Он вспыхнул:
— Никто про тебя не забудет! Я всегда буду заботиться о тебе и сыне, чем смогу.
— Не смей о нас "заботиться", — отрезала я. — Твоя забота уже вышла боком. Будешь платить алименты — вот и вся забота. Остальное обеспечу себе сама.
— Алименты... — эхом повторил он и отвернулся. — Значит, так.
— Так, — подтвердила я. — Я подаю на развод. Не вижу смысла тянуть.
Дмитрий медленно кивнул. Некоторое время он молчал, только пальцы его нервно постукивали по спинке кресла. Наконец тихо спросил:
— Можно мне хотя бы видеть сына? Помогать с ним?
В этом вопросе послышалась мольба. Я горько задумалась. Имел ли он право теперь на наше дитя? Но запрещать отцу видеться с ребёнком — это крайняя мера, несправедливая, пожалуй, к малышу. Всё же Дмитрий ему отец, каким бы ни был мне мужем. И сыну нужен отец... если тот сможет быть хорошим отцом. А сможет ли? Если предал жену, то с ребёнком может тоже поступить нехорошо... Но ребёнка он вроде любит, ему стыдно. Может быть, будет стараться?
Да и чисто по закону я не могла отнять у него отцовства, если только он сам не откажется.
— Видеться — будем решать по ситуации, — вздохнула я. — Помощь... единственное, что мне от тебя нужно, это финансово для сына. И всё.
Он обречённо кивнул:
— Я всё понимаю. Скажи только, ты сможешь... ну, простить когда-нибудь? Не меня с ней — это ясно. А хотя бы... не знаю... чтобы без ненависти?
Я долго смотрела на него, пытаясь разглядеть того человека, которого любила. Но нет, не видела. Передо мной стоял чужой, сломленный, мелочный мужчина. Жалеть его? В душе ещё теплилось что-то вроде жалости, но оно тут же гасло, стоило вспомнить — когда он решил сделать свой выбор и как.
— Не знаю, — сказала я честно. — Время покажет. Пока — мне отвратительно даже дышать с тобой одним воздухом. Извини за прямоту.
Он прикусил губу и тихо вымолвил:
— Понял.
В дверях мы столкнулись с Ирой, возвращавшейся с лестницы. Она смерила Дмитрия с таким презрением, что я удивилась, как из её маленького тела может исходить столько суровой силы.
— Ты всё? — резко спросила она его.
Дмитрий опустил голову:
— Да, всё.
Он хотел было протиснуться мимо, но Ира остановила:
— Постой. — Она шагнула к нему близко и прошипела: — Если ты хоть как-то плохо повлияешь на неё или дитя, я тебя лично на куски порву. Заруби себе, козёл.
Я ахнула:
— Ира!
Дмитрий только вздохнул:
— Я заслужил. Прощайте.
Через секунду его уже не было. Захлопнулась дверь, как финальный удар молота, разрубивший узы. Я обессиленно прислонилась к стене. Ира тут же рядом, обняла:
— Ты молодец. Всё правильно. Я горжусь тобой.
Мне не казалось это победой или поводом для гордости. Скорее, поражением, но необходимым. Мне лишь бы успеть зализать раны и выжить.
Дальше всё шло тяжело, но без потрясений. Дмитрий переехал обратно к матери через пару дней, забрав вещи, пока меня не было дома (я уезжала к родителям на неделю, чтоб сменить обстановку).
Мы оформили документы: заявление на развод, соглашение, что квартира остаётся мне, он не против. Видимо, чувство вины глодало его, поэтому он шёл на уступки. Сына он навещал пару раз в неделю, пока под моим присмотром. Приходил тихий, смиренный, приносил смеси, пелёнки, игрушки — пытался откупиться, наверное. Я вежливо принимала, стараясь не вступать в разговоры.
Сердце сжималось каждый раз от новой волны боли и отвращения, стоило ему появиться на пороге. Но постепенно я стала ощущать, что эта боль — уже не острая, а ноющая и всё более далекая. Словно я смотрела на нашу разрушенную семью со стороны, как фильм, и уже знала финал.
Про Кристину слышала краем уха: она вроде как хотела сама со мной поговорить — то ли извиниться, то ли оправдаться. Я отказалась. Не желала даже видеть её лицо. Пусть живут, раз уж выбрали свой путь.
Лидия Петровна ни разу не позвонила мне, не извинилась — гордость не позволила. Правда, узнав, что Дмитрий отдал мне квартиру, пыталась давить на него, но он отрезал: "Моему сыну нужно жильё", и тут она замолчала. Отчасти её наказанием стало презрение со стороны многих знакомых и родственников: естественно, слухи расползлись. Некоторые её подруги, узнав о ситуации, перестали общаться — не одобрили поступка.
Мама моя, кстати, узнав правду, едва сердечный приступ не получила от ярости, хотела лететь разбираться, да мы с Ирой еле успокоили. В общем, мне не нужно было мстить — жизнь уже всех рассудила.
А я... Я потихоньку приходила в себя. Ночные кошмары перестали мучить через месяц, благодаря времени и разговорам с психологом (Ира настояла, и я не пожалела — добрая женщина помогла мне перестать винить себя и стыдиться чужих грехов).
В тихие вечера, когда сын засыпал у меня на руках, я выходила на балкон, закутывалась в тёплый платок и смотрела на догорающий за крышами закат. Небо каждый день становилось всё светлее — шла весна. Ветерок играл распустившимися почками на деревьях у дома. Я чувствовала, как вместе с природой оживаю.
От былой ранимой Наташи, готовой из кожи вон лезть ради чужого одобрения, почти ничего не осталось. Я стала тише, но твёрже. Во мне рос стальной стержень — мой сын, моя любовь к нему и к себе. Да, я заново училась любить себя — безотносительно мужа или какого-либо мужчины.
В один из таких вечеров раздался звонок телефона. Номер не определился, и я настороженно ответила.
— Привет... Это Кристина, — послышался неуверенный женский голос.
Меня как кипятком окатило. Хотелось швырнуть телефон, но я взяла себя в руки.
— Что вам нужно? — холодно спросила я.
Она помедлила:
— Мне очень жаль. Я... ужасно виновата перед тобой.
Я молчала. Слышалось, как она дышит нервно. Видимо, ждала моей тирады. Но я не собиралась облегчать её чувство вины.
— Дима мне всё рассказал, — наконец выдавила она. — О том, каким подлецом он был... и я... Прости, пожалуйста. Если сможешь.
В её голосе послышались слёзы. Неужели тоже страдает? Я закрыла глаза. И вот неожиданно я почувствовала... облегчение. Она просит прощения. Та, из-за которой я погибала от боли, признаёт вину. Это, конечно, не вернёт ничего, но почему-то дало мне чувство победы.
— Знаешь, — сказала я тихо, — а ведь ты мне сделала одолжение. Если бы не ты, я могла бы ещё долго жить в иллюзии. А так — узнала правду сразу. И это, пожалуй, лучше.
Она поражённо замолчала. Не ожидала такого.
— Я не буду тебя проклинать или желать зла, — продолжила я устало. — Просто живите теперь с этим. И дай Бог, чтобы он тебя не предал так же, как меня. Хотя, знаешь, как говорят: на чужом несчастье счастья не построишь.
— Я знаю, — прошептала она. — И всё же... прости.
— Прощаю, — неожиданно спокойно ответила я. — Прощаю, потому что отпускаю эту ситуацию. Надеюсь, больше никогда не услышу о тебе.
— Да... конечно, — пробормотала она. — Прощай.
Я отключилась. И выдохнула, впервые чувствуя, что камень с души упал. Я простила её. Не для неё — для себя. Потому что нет смысла держать зло, которое съедает тебя же.
Ещё долго я стояла на балконе, глядя в багрово-золотое небо. Вспоминала всё, что случилось. Удивительно, но теперь это виделось не только чёрной дырой боли, но и важным опытом. Я испытала самое жуткое предательство и... выжила. Более того, у меня остался бесценный дар — мой малыш. Всё остальное можно пережить.
Когда солнце спряталось, я шепнула в пустоту:
— Спасибо, что открыл мне глаза. Прощай.
Это я обращалась к призраку моей любви. Пусть уходит. У меня впереди новая жизнь.
В комнатке раздался тихий детский плач. Я поспешила к сыну, бережно подняла его на руки. Он посмотрел на меня серьёзными глазками, захныкал.
— Тсс, мой хороший, — улыбнулась я сквозь навернувшиеся слёзы. Но это были уже слёзы не боли — облегчения и тихой радости. — У нас всё будет прекрасно, увидишь.
Сынок сфокусировал взгляд на моём лице, будто всматривался. Я прижала его к себе, подарив всё тепло, какое есть в сердце. И поняла, что оно опять способно любить — без страха.
Он доверчиво ткнулся личиком мне в шею. Я смотрела в окно, за которым гас последний луч уходящего дня, и знала: завтра будет новое утро.
"Женщина может простить мужчине всё — кроме одного: того, что он её не любит."
— Эрих Мария Ремарк
Уважаемые читатели!
Сердечно благодарю вас за то, что находите время для моих рассказов. Ваше внимание и отзывы — это бесценный дар, который вдохновляет меня снова и обращаться к бумаге, чтобы делиться историями, рожденными сердцем.
Очень прошу вас поддержать мой канал подпиской.
Это не просто формальность — каждая подписка становится для меня маяком, который освещает путь в творчестве. Зная, что мои строки находят отклик в ваших душах, я смогу писать чаще, глубже, искреннее. А для вас это — возможность первыми погружаться в новые сюжеты, участвовать в обсуждениях и становиться частью нашего теплого литературного круга.
Ваша поддержка — это не только мотивация.
Это диалог, в котором рождаются смыслы. Это истории, которые, быть может, однажды изменят чью-то жизнь. Давайте пройдем этот путь вместе!
Нажмите «Подписаться» — и пусть каждая новая глава станет нашим общим открытием.
С благодарностью и верой в силу слова,
Таисия Строк