Дождь в Пусане обрушился на меня внезапно, как удар судьбы. Только что я любовалась огнями моста Кванан, а теперь мой новенький Fujifilm X-T4 мог в любой момент превратиться в дорогую груду металла. Зонт вывернуло порывом ветра еще на набережной, и я, прикрывая камеру курткой, бросилась к ближайшему укрытию — крошечной забегаловке с красным неоновым цыпленком на вывеске.
Запах ударил в нос еще на пороге — сладковато-пряный, с дымными нотками и чем-то неуловимо аппетитным. Внутри было тесно: длинный бар, несколько пластиковых столиков и кухня, отгороженная занавеской из прозрачного пластика, за которой мелькала фигура повара.
— Чикен? — хрипло спросил пожилой кореец, указывая на меня пальцем с отсутствующим суставом.
Я кивнула, не решаясь открыть рот — мой корейский ограничивался "аннёнхасеё" и "камсахамнида". Он что-то крикнул на кухню, и через десять минут передо мной стояло чудо — целый золотистый цыпленок, его кожа блестела, как лакированная бумага, а аромат сводил с ума.
Первый укус стал откровением. Хруст кожи, напоминающий тонкий лед на луже в первый мороз. Мясо, тающее во рту, с послевкусием чеснока, имбиря и чего-то еще — какой-то травы, которую я не могла опознать. А потом пришел соус — густой, кроваво-красный, от которого слезы выступили на глазах сами собой. Но остановиться было невозможно.
За соседним столиком трое salarymen в мятых костюмах под звон металлических рюмок-ханджангов орали "Гонбэ!", а я, обливаясь потом от специй, незаметно снимала их на длинной выдержке. Неоновые вывески за окном преломлялись в стекающих по стеклу каплях дождя, создавая идеальный кадр — городская жизнь, застывшая в движении.
— Фото... хороший? — неожиданно раздался за моей спиной голос с явным русским акцентом.
Я обернулась и увидела того самого повара — невысокого корейца с морщинистым лицом и хитрыми глазками.
— Вы... вы говорите по-русски?
— Пять год Владивосток, — ухмыльнулся он, показывая на пальцах. — Работал в порту, жена русская была.
Он сел за мой столик и, пока я приходила в себя от этого совпадения, принес маленькую чашку прозрачного бульона с тонкими ломтиками зеленого лука.
— Пей. От остроты.
Бульон оказался чуть солоноватым, с легким цветочным послевкусием.
— Что это?
— Мугунхва-тан. Наш секрет, — он подмигнул. — Как у вас баня с квасом. Чикен — жарко, бульон — холодно. Баланс.
Я не удержалась и спросила про рецепт. Он засмеялся и махнул рукой:
— Секрет не в рецепте. Секрет — тут. — Он постучал пальцем по виску. — Маринад — груша, соевый соус, мед. Но главное — два раза жарить. Сначала медленно, потом быстро. И масло должно быть... — Он оглянулся и понизил голос: — С кунжутным жмыхом. Никто так не делает.
Когда я собралась уходить, он вдруг сунул мне в руку бумажку с иероглифами.
— Мой брат ресторан имеет. Лучший чикен в Пусане. Скажи — от Чан Хо.
Теперь я знаю, что тот травяной привкус был от листьев периллы. И что кунжутный жмых в масле — это гениально. Но главный секрет пусанского чикена — это люди, которые его готовят. Поэтому я возвращаюсь туда каждый год — с камерой, блокнотом и безграничным аппетитом.