Известный революционер и видный деятель коммунистической партии Лев Давидович Троцкий (Броншейн) родился 26 октября 1879 г. неподалёку от села Яновка Елисаветградского уезда Херсонской губернии Российский империи. Он был пятым ребёнком в семье Давида Леонтьевича и Анны Львовны Бронштейн (урождённой Животовской) – зажиточных землеарендаторов из числа еврейских колонистов. В 1896 г. увлёкся идеями марксизма, став членом революционного кружка в городе Николаев. Через два года был арестован и сослан царскими властями в Иркутскую губернию.
В 1902 г. бежал из иркутской ссылки в Лондон, где познакомился с Владимиром Ульяновым (Лениным). В момент начала революционных событий 1905-1907 гг. Троцкий находился в эмиграции в Швейцарии. В начале марта 1905 г. он отправился в Санкт-Петербург, где начал отстаивать свой лозунг о «Временном революционном правительстве», являвшимся частью его теории перманентной революции. После провала столичной социал-демократической организации был вынужден бежать в Финляндию.
Осенью, ещё до оглашения Октябрьского манифеста, Троцкий вернулся в Санкт-Петербург, где принял активное участие в работе Петербургского совета рабочих депутатов и занимался журналистикой, печатая статьи в газетах «Русская газета», «Начало» и «Известиях» Совета. После ареста председателя Совета Г. Хрусталёва-Носаря, Троцкий фактически возглавил его. Поводом для ареста членов Совета и суда над ними стала публикация 3 декабря 1905 г. Финансового манифеста, отредактированного Троцким.
В 1906 году на получившем широкий общественный резонанс процессе над Петросоветом Троцкий был осуждён на вечное поселение в Сибирь с лишением всех гражданских прав. По пути в Обдорск он бежал из уездного города Берёзова.
Воспоминания о судебном процессе и ссылке Лев Давидович изложил в своих книгах «1905», «Туда и обратно», «Моя жизнь». Будучи прирождённым оратором и обладая несомненным литературным даром, он весьма живо и эмоционально описывал происходившие события.
Вот несколько отрывков из его произведений:
Процесс
«Судебный процесс Совета депутатов открылся 19 сентября, в медовые недели столыпинских военно-полевых судов. Двор судебного здания и прилегающие улицы были превращены в военный лагерь. Все полицейские силы Петербурга были поставлены на ноги. Но самый процесс вёлся довольно свободно: реакция хотела окончательно скомпрометировать Витте, вскрывши его “либерализм”, его слабость по отношению к революции. Было вызвано около 400 свидетелей, из которых свыше 200 явились и дали показания. Рабочие, фабриканты, жандармы, инженеры, прислуга, обыватели, журналисты, почтово-телеграфные чиновники, полицмейстеры, гимназисты, гласные Думы, дворники, сенаторы, хулиганы, депутаты, профессора, солдаты дефилировали в течение месяца перед судом, и под перекрёстным огнем со скамей суда, прокуратуры, защиты и подсудимых – особенно подсудимых – они, линия за линией, штрих за штрихом, – восстановили эпоху деятельности рабочего Совета. Подсудимые дали объяснения. Я говорил о месте вооруженного восстания в революции. Главное было, таким образом, достигнуто. Когда суд отказал нам в вызове сенатора Лопухина, который осенью 1905 г. открыл в департаменте полиции погромную типографию, мы сорвали процесс, заставив удалить нас в тюрьму. Вслед за нами ушли защитники, свидетели и публика. Судьи остались с глазу на глаз с прокурором. В нашем отсутствии они вынесли свой приговор. Стенографический отчет об этом исключительном процессе, длившемся месяц, до сих пор не издан и, кажется, даже не разыскан. Самое существенное о суде я рассказал в своей книге "1905".
И отец, и мать присутствовали на процессе. Их мысли и чувства двоились. Уже нельзя было объяснять мое поведение мальчишеской взбалмошностью, как в дни моей николаевской жизни в саду у Швиговского. Я был редактором газет, председателем Совета, имел имя как писатель. Старикам импонировало это. Мать заговаривала с защитниками, стараясь от них услышать ещё и ещё что-нибудь приятное по моему адресу. Во время моей речи, смысл которой не мог быть ей вполне ясен, мать бесшумно плакала. Она заплакала сильнее, когда два десятка защитников подходили ко мне друг за другом с рукопожатиями. Один из адвокатов потребовал перед тем перерыва заседания, ссылаясь на общую взволнованность. Это был А. С. Зарудный. В правительстве Керенского он стал министром юстиции и держал меня в тюрьме по обвинению в государственной измене. Но это было через десять лет... В перерыве старики глядели на меня счастливыми глазами. Мать была уверена, что меня не только оправдают, но как-нибудь ещё и отличат. Я убеждал её, что надо готовиться к каторжным работам. Она испуганно и недоумевающе переводила глаза с меня на защитников, стараясь понять, как это может быть. Отец был бледен, молчалив, счастлив и убит в одно и то же время.»
Начало ссылки
«Нас лишили всех гражданских прав и приговорили к ссылке на поселение. Это был сравнительно мягкий приговор. Мы ждали каторги. Но ссылка на поселение это совсем не та административная ссылка, которой я был подвергнут в первый раз. Ссылка на поселение была бессрочной, и всякая попытка побега каралась дополнительно тремя годами каторжных работ. Сорок пять плетей в добавление к каторжным работам были отменены за два-три года перед тем.
"Вот уже часа два-три, как мы в пересыльной тюрьме, – писал я жене 3 января 1907 г. – Признаюсь, я с нервным беспокойством расставался со своей камерой в «предварилке. Я так привык к этой маленькой каюте, в которой была полная возможность работать. В пересыльной, как мы знали, нас должны поместить в общую камеру – что может быть утомительнее этого? А далее -- столь знакомые мне грязь, суматоха и бестолковщина этапного пути. Кто знает, сколько времени пройдет, пока мы доедем до места? И кто предскажет, когда мы вернемся обратно? Не лучше ли было бы по-прежнему сидеть в № 462, читать, писать и – ждать...
Нас перевезли сюда сегодня внезапно, без предупреждений. В приемной заставили переодеться в арестантское платье. Мы проделали эту процедуру с любопытством школьников. Было интересно видеть друг друга в серых брюках, сером армяке и серой шапке. Классического бубнового туза на спине, однако, нет. Нам разрешили сохранить свое бельё и свою обувь. Большой взбудораженной компанией мы ввалились в наших новых нарядах в камеру..."
Сохранение своей обуви имело для меня немалое значение, в подметке у меня был прекрасный паспорт, а в высоких каблуках – золотые червонцы. Всех нас высылали в село Обдорское, далеко за полярным кругом. До железной дороги от Обдорска – полторы тысячи верст, до ближайшего телеграфного поста – 800. Почта приходит раз в две недели. Во время распутицы, весной и осенью, она вовсе не приходит от полутора до двух месяцев. Меры охраны были приняты в пути исключительные. Петербургский конвой считался ненадёжным. И действительно, унтер, стоявший в нашем арестантском вагоне на часах с шашкой наголо, декламировал нам свежие революционные стихи. В соседнем вагоне помещался взвод жандармов, который на каждой станции окружал наш вагон. В то же время тюремные власти относились к нам с величайшей предупредительностью. Весы революции и контрреволюции еще колебались и, неизвестно было, чья возьмёт. Конвойный офицер начал с того, что показал нам постановление своего начальства, предоставлявшее ему право не надевать на нас наручники, что полагалось по закону. 11 января я писал с пути жене: "Если офицер предупредителен и вежлив, то о команде и говорить нечего: почти вся она читала отчет о нашем процессе и относится к нам с величайшим сочувствием... До последней минуты солдаты не знали, кого и куда повезут. По предосторожностям, с какими их внезапно доставили из Москвы в Петербург, они думали, что им придется вести в Шлиссельбург осужденных на казнь. В приёмной "пересылки" я заметил, что конвойные очень взволнованы и как-то странно услужливы, с оттенком виноватости. Только в вагоне я узнал причину. Как они обрадовались, когда узнали, что перед ними – "рабочие депутаты", осуждённые только лишь на ссылку. Жандармы, образующие сверхконвой, к нам в вагон совершенно не показываются. Они несут внешнюю охрану: окружают вагон на станциях, стоят на часах у наружной стороны двери, а главным образом, по-видимому, наблюдают за конвойными. Письма наши с пути тайно опускались в ящик конвойными солдатами.
До Тюмени мы ехали по железной дороге. Из Тюмени отправились на лошадях. На 14 ссыльных дали 52 конвойных солдата, не считая капитана, пристава и урядника. Шло под нами около 40 саней.
"Каждый день, – писал я жене, – мы за последнее время продвигаемся на 90-100 верст к северу, т. е. почти на градус. Благодаря такому непрерывному передвижению, убыль культуры – если тут можно говорить о культуре – выступает перед нами с резкой наглядностью. Каждый день мы опускаемся еще на одну ступень в царство холода и дикости".»
«16 января
Пишу при таких условиях. Мы стоим в деревне, в двадцати верстах от Тюмени. Ночь. Крестьянская изба. Низкая грязная комната. Весь пол, без всяких промежутков, покрыт телами членов Совета Рабочих Депутатов...
Еще не спят, разговаривают, смеются... Мне по жребию, который метали три претендента, досталась широкая лавка-диван. Мне всегда везёт в жизни. В Тюмени мы пробыли сутки. Встретили нас – к чему мы уже успели привыкнуть – при огромном числе солдат, пеших и конных. Верховые („охотники") гарцовали, прогоняя уличных мальчишек. От вокзала до тюрьмы шли пешком.
Отношение к нам по прежнему крайне предупредительное, даже до чрезмерности, но в то же время меры предосторожности становятся всё строже, даже до суеверия.
Так, например, нам здесь по телефону доставили товары из всех магазинов на выбор и в то же время не дали прогулки во дворе тюрьмы. Первое – любезность, второе—беззаконие. Из Тюмени мы отправились на лошадях, причём на нас, 14 ссыльных, дали 5 2 (пятьдесят два!) конвойных солдата, не считая капитана, пристава и урядника. Это нечто небывалое! Все изумляются, в том числе солдаты, капитан, приставь и урядник. Но такова „инструкция". Едем теперь в Тобольск, подвигаемся крайне медленно. Сегодня, например, за день мы проехали только 20 вёрст. Приехали на этапе в час дня. Почему бы не ехать дальше? Нельзя! Почему нельзя? Инструкция! – Во избежание побегов не хотят нас возить вечером, в чём есть еще тень смысла. Но в Петербурге настолько не доверяют инициатив местных властей, что составили поверстный маршрут. Какая деловитость со стороны Департамента Полиции! И вот теперь мы 3-4 часа в сутки едем, а 20 часов—стоим. При такой езде весь путь до Тобольска 250 в. – сделаем дней в десять, следовательно, в Тобольске будем 25-26 января. Сколько там простоим, когда и куда выедем – неизвестно, т.е. вернее, нам не говорят.
Идёт под нами около 40 саней. На передних – вещи. На следующих – мы, „депутаты", попарно. На каждую пару два солдата. На сани – одна лошадь. Сзади ряд саней, нагруженных одними солдатами. Офицер с приставом впереди поезда в крытой „кошеве". Едем шагом. Из Тюмени нас на протяжении нескольких вёрст провожали 20-30 верховых „охотников". Словом, если принять во внимание, что все эти неслыханныя и невиданныя меры предосторожности принимаются по распоряжению из Петербурга, то придется придти к выводу, что нас хотят во что бы то ни стало доставить в самое укромное место. Нельзя же думать, что это путешествие с королевской свитой есть простая канцелярская причуда!.. Это может создать впереди серьёзныя затруднения...»
Продолжение следует
Юрий Квашнин
главный научный сотрудник
Музея Природы и Человека
г. Ханты-Мансийск