Два лика Москвы: собирание земель и тень самодержавия
Со второй половины XIV столетия русская история словно обретает новый, неумолимый вектор. Московские князья, потомки Даниила Александровича, младшего сына Невского, с упорством, достойным лучшего применения (или, как показала история, именно того, что нужно), сосредоточились на двух грандиозных задачах. Первая – избавление от унизительной и разорительной власти Золотой Орды, некогда могущественной, но теперь все более погружающейся во внутренние распри. Вторая, неразрывно связанная с первой, – собирание разрозненных русских княжеств под своей твердой рукой, укрепление собственной власти до степени, невиданной со времен Киевской Руси. Куликовская битва прогремела, но иго еще не пало окончательно; Стояние на Угре было еще впереди. Однако уже тогда, в грозе и пламени борьбы, выковывался новый тип государственности – московское самодержавие.
Этот процесс был долгим, трудным и зачастую жестоким. Москва неуклонно поглощала удельные княжества, перекупала ярлыки на великое княжение в Орде, интриговала, воевала, присоединяла земли силой или хитростью. Тверь, Рязань, Новгород, Псков – все они рано или поздно должны были склонить голову перед новым центром силы. Одновременно шло и закручивание гаек внутри самого Московского княжества. Любые намеки на ограничение власти великого князя, любые институты, напоминавшие о временах удельной вольницы или вечевых традиций, последовательно искоренялись. Яркий пример – судьба должности московского тысяцкого. Некогда это был влиятельнейший пост, второй человек в городе после князя, военачальник, судья, представитель горожан. Но в 1374 году умирает последний московский тысяцкий, боярин Василий Васильевич Вельяминов, и после него эта должность просто исчезает со страниц летописей. Великие князья больше не нуждались в таком сильном и потенциально опасном представителе городского самоуправления рядом с собой. Начиналась эпоха, когда вся полнота власти – законодательной, исполнительной, судебной – должна была сосредоточиться в одних руках, в руках государя всея Руси. Народовластию в старых его формах был вынесен суровый приговор, который останется в силе на долгие века.
Псковский гамбит: народный гнев и великокняжеская игра
Однако картина не была столь однозначной. Московские государи, будучи людьми прагматичными и расчетливыми, понимали, что грубая сила – не единственный инструмент политики. Иногда формы старого народовластия, столь ненавистные внутри, могли оказаться весьма полезными во внешней политике, особенно в отношениях с теми княжествами и республиками, которые еще сохраняли свою независимость. Ведь кто, как не великий князь Московский, мог выступить в роли защитника справедливости, гаранта прав обиженных и угнетенных в соседних землях? Особенно если эти обиженные сами взывали к Москве о помощи, жалуясь на произвол собственных бояр и посадников.
Именно такой сценарий разыгрался в Псковской земле в 1483-1486 годах. Псков, «младший брат» Новгорода, долгое время сохранял республиканское правление с сильным городским вечем, но при этом признавал сюзеренитет Москвы. В начале 1480-х там разразилась так называемая «смердья брань» – острое социальное столкновение, настоящее восстание сельского населения (смердов) против псковского боярства и городского патрициата. Причины были банальны – споры вокруг размеров крестьянских повинностей, злоупотребления боярской администрации. Началось все с того, что недовольные крестьяне принялись громить дворы ненавистных им посадников в пригородах Пскова. Ситуация быстро вышла из-под контроля, перерастая в затяжную усобицу.
Роль великого князя Московского Ивана III Васильевича в этом конфликте до сих пор вызывает споры у историков. На первый взгляд, кажется логичным, что государь, строивший самодержавную вертикаль у себя дома, должен был поддержать псковских бояр в их борьбе с «бунтующими мужиками». И действительно, поначалу московский наместник в Пскове действовал заодно с местной аристократией против восставших смердов и городского веча, которое пыталось как-то урегулировать конфликт. Однако затем происходит удивительный поворот. Иван III внезапно меняет свою позицию. Он вмешивается в ситуацию уже как верховный арбитр и… фактически поддерживает требования веча и смердов против бояр и даже против своего же наместника! Великий князь признает незаконными действия боярской верхушки, утверждает новые, более справедливые (или просто выгодные Москве?) уставные грамоты, регулирующие повинности.
Как объяснить этот маневр? Видел ли Иван III в псковском боярстве потенциального соперника своей власти и решил ослабить его руками смердов и веча? Или он искусно играл на противоречиях, чтобы усилить свое влияние в Пскове, подготовив почву для его окончательного присоединения к Москве (что и произойдет в 1510 году)? Вероятнее всего, имело место и то, и другое. Иван III выступил в неожиданной роли «защитника» псковского народовластия, но сделал это исключительно в интересах укрепления собственной власти и расширения Московского государства. Псковский гамбит показал, что для достижения своих целей московские государи были готовы использовать любые инструменты, даже те, которые они безжалостно искореняли у себя дома.
"Кормление" с оглядкой: наместники и земские традиции
Парадоксально, но и во внутренней системе управления Московского государства элементы старого самоуправления не были уничтожены полностью и одномоментно. Конечно, о полноценном народовластии речи уже не шло. Но великие князья были прагматиками. Огромная территория страны, нехватка образованных чиновников, отсутствие развитой системы денежного жалованья – все это заставляло искать компромиссные решения. Одним из таких решений стала система «кормлений».
Начиная с конца XV века (а по сути, и раньше), управление отдельными волостями и уездами великий князь поручал своим наместникам и волостелям. Это были, как правило, знатные бояре или служилые люди, получавшие территорию «в кормление». Что это означало? Они не получали жалованья из казны, а должны были «кормиться» за счет местного населения – собирать в свою пользу различные поборы, судебные пошлины и т.д. Система эта была архаичной и порождала массу злоупотреблений. Наместник и его администрация (тиуны – судьи, доводчики – судебные приставы и сборщики) часто стремились выжать из вверенной им территории максимум возможного за короткий срок своего назначения. Источники пестрят жалобами на произвол и мздоимство «кормленщиков».
Казалось бы, эта система должна была окончательно подавить любые ростки местного самоуправления. Однако на практике происходило несколько иное. Во-первых, во многих регионах, особенно в недавно присоединенных или на Севере, сохранялись сильные местные традиции земского устройства. Ломать их через колено было опасно и не всегда выгодно. Зачем разрушать то, что худо-бедно работает и обеспечивает сбор налогов и поддержание порядка, если можно попытаться встроить это в новую систему? Во-вторых, сама система кормлений требовала взаимодействия наместника с местным населением. Чтобы эффективно собирать налоги и пошлины, вершить суд, разбирать земельные споры, наместнику нужны были люди на местах, знающие местные обычаи, пользующиеся доверием общины.
Поэтому во многих уездах и волостях продолжали существовать и действовать органы местного земского самоуправления. Важную роль играли выборные представители общины – «сотские» (представители от «сотни» – территориально-податной единицы) и «старосты». Наместники и волостели, какими бы полновластными хозяевами они себя ни чувствовали, вынуждены были с этими выборными людьми считаться, договариваться, сотрудничать. Особенно когда речь заходила о раскладке повинностей, решении спорных судебных дел или введении каких-либо новых порядков. Система кормлений, несмотря на свой хищнический характер, парадоксальным образом способствовала сохранению некоторых элементов местного самоуправления, поскольку великокняжеской администрации требовались посредники и помощники на местах.
Голос "добрых людей": Белоозеро и Судебник как свидетельства компромисса
Ярким свидетельством этого сложного симбиоза центральной власти и местного самоуправления является Белозерская уставная грамота 1488 года. Белоозеро – регион на Русском Севере, где традиции земского самоуправления были особенно сильны. Грамота, данная великим князем Иваном III, была призвана упорядочить отношения между великокняжеской администрацией (наместниками, волостелями и их людьми – тиунами, доводчиками) и местным населением.
Этот документ не очень велик по объему, но чрезвычайно важен для понимания реалий того времени, особенно учитывая скудость правовых памятников той эпохи. С одной стороны, грамота четко определяет права и обязанности наместников и волостелей, устанавливает размеры пошлин, которые они могли брать за суд и другие действия. Но, что особенно интересно, она столь же четко очерчивает границы их полномочий и подчеркивает роль местного самоуправления. В грамоте прямо говорится, что все отношения с наместниками и их администрацией осуществляют представители местной земской общины – выборные «сотские». Более того, грамота закрепляет право местного населения (горожан, становых и волостных людей) подавать судебные иски против наместников и их чиновников в случае обиды или произвола.
И самое главное – грамота прямо предписывает обязательное участие представителей местного населения в судебных разбирательствах, проводимых наместниками и их тиунами. Цитируем: «А наместником нашим и их тиуном без сотцков и без добрых людей не судити суд». Кто такие эти «добрые люди»? Очевидно, это уважаемые, пользующиеся доверием члены местной общины, своего рода присяжные или асессоры, которые должны были гарантировать справедливость суда и соблюдение местных обычаев. Грамота также содержит статьи, ограничивающие право наместников и прочих «ездоков» требовать с местного населения кормов, подвод, проводников и сторожей сверх установленной нормы.
Можно, конечно, отмахнуться: мол, все это пустые слова, формальные уступки. На бумаге написали, а на деле тиун как судил без сотских, так и будет судить. Но такая логика ущербна. Если бы эти «добрые люди» Белоозера не имели реального веса и влияния, зачем вообще было бы их упоминать в официальном документе, да еще и так подробно прописывать их права? Сам факт существования таких статей говорит о том, что местное представительство было реальностью, с которой центральная власть вынуждена была считаться. Была потребность в участии местного населения в управлении и суде, была и необходимость хоть как-то защитить его от произвола кормленщиков.
Подтверждение этому мы находим и в знаменитом Судебнике 1497 года – первом общерусском своде законов. Статья 38 Судебника, касающаяся боярского суда на местах (то есть суда, который вершили бояре-кормленщики), прямо требует: «А бояром или детем боярским, за которыми кормления с судом боярским, имуть судити, а на суде у них быти дворьскому, и старосте, и лутчимь людем. А без дворского, и без старосты и без лутчих людей суда не имати...». Опять мы видим требование обязательного присутствия местных выборных представителей – старост и «лучших людей» (аналог «добрых людей» Белозерской грамоты) – при осуществлении правосудия наместником.
Вот и вырисовывается любопытная картина. Великий князь Московский неуклонно строит самодержавную монархию, подминая под себя удельных князей, вольные города и собственную знать. Но одновременно он вынужден опираться на местные земские структуры, привлекать выборных представителей к суду и управлению на местах. Зачем? Возможно, из прагматических соображений – для обеспечения порядка, сбора налогов, легитимации своей власти в глазах населения. А возможно, и для контроля над собственными наместниками и боярами – ведь государь не мог уследить за всем и вся на огромных просторах своей державы. Нужен был глаз да глаз за кормленщиками на местах. И этим глазом, как ни парадоксально, часто становились те самые «добрые люди» – осколки былого народовластия, встроенные в новую систему самодержавной власти. Неожиданный союз или хитрая игра? Скорее всего, и то, и другое одновременно.