В начало, к первой главе:
От зарплаты оставались деньги, он немного успел потратить, ел и пил только самую дешёвую гадость. Пора было найти хоть какую-нибудь крышу над головой. Афоня немного оклемался, купил еды, выпил кофе и по старой схеме отправился за газетой с объявлениями. Трубку взяла пожилая женщина, сдававшая однушку на окраине. Просила сущие гроши, пару тысяч сверх коммуналки. Сказала, что надолго уедет и не хочет, чтобы квартира стояла зря, а за деньгами, в её отсутствие, будет приходить сын. Афоня записал адрес и сразу отправился туда.
Квартира была маленькая, но уютная, с мебелью и чисто прибранная. Бабушка владелица, несмотря на возраст, выглядела стильно и современно. Открыв дверь, она осмотрела Афоню с ног до головы очень неприятным взглядом, но всё-таки пустила и квартиру показала. А когда Афоня объявил, что ему всё нравится, она ещё раз пробежала по нему глазами и аккуратно спросила:
- Вы, молодой человек, наверное, хиппи?
Она улыбалась и с интересом ждала ответа. Афоня только сейчас понял, что не видел себя в зеркало уже страшное количество времени.
- Да, мир и любовь – он показал два пальца, сложенные в букву «V» – надоело жить в дороге, вот решил вспомнить удобства.
Старушка рассмеялась в ответ.
- Знаю-знаю – тоже когда-то молодой была.
Но вдруг она встрепенулась, будто что-то вспомнила, и, строго посмотрев Афоне в глаза, добавила:
- Только т#аву тут не курить и таблетки не есть, у меня тут не Вудсток.
Афоня дал ей предоплату, старушка протянула ключи, они попрощались. Бродягу захлестнуло чувство свободы и радости, ощущение перемен. Его настроение, словно маятник, качнулось из одной крайности в другую.
Он обошёл новые владения, будто крупный помещик, и всё внимательно осмотрел. Сбегал в магазин за едой и бытовой химией и, в первую очередь, помылся.
За прошедшее время Афоня страшно оброс, из зеркала на него смотрел совсем дикий первобытный человек. Волосы заполстились и скатались, их было уже не расчесать. А ещё он только сейчас заметил, что начал седеть. Афоня отыскал ножницы, взял бритву и избавился от длинной грязной бороды и копны неразделимых волос.
Из зеркала теперь смотрел кто-то чужой, он был моложе и чуточку счастливее. Но только у этого «другого» был шанс всё изменить, исправить. У него было будущее, которого у прежнего Афони быть не могло.
***
На следующий день он проснулся на мягком диване, в непривычно хорошем настроении. Выпил кофе, сходил в туалет, наконец, по-человечески, и решил заняться поиском работы. Газета объявлений была его неотлучным спутником. На странице «работа» ничего не изменилось. В квартире был телефон. Где-то не брали трубку, где-то отказывали, но грузчик на склад всё ещё требовался, Афоню позвали приходить завтра. Остаток дня бродяга провёл дома, смотря телевизор, он был счастлив, словно ребёнок. Это, определённо, был один из лучших дней за долгое-долгое время.
Склад находился на самом краю города, почти за его пределами. Там у Афони никаких документов не спрашивали и подписать ничего не просили. Посмотрели на телосложение, спросили, работал ли грузчиком раньше, и сказали, что берут.
Здесь было явно сложнее, чем в винном – склад принадлежал сети строительных магазинов. Без работы сидеть не приходилось. То и дело подъезжали машины, которые нужно было разгружать или загружать. И таскать не ящики пива, а строительные материалы типа бруса и арматуры.
Коллектив был большой, но не сказать, что дружный. Хмурые мужчины разных возрастов делали свою работу и расходились, кто куда. Кто-то домой, к семье, кто-то с друзьями в пивнушку.
К работе Афоня привык, вновь потянулись трудовые будни. С утра на автобус – вечером на диван. Сейчас бродяге такая схема вполне нравилась. Пить не хотелось, всё потихоньку налаживалось.
***
Так он прожил несколько недель. Уже успел заплатить за квартиру, выучил мужиков в курилке по именам, знал, где в округе какие магазины, наизусть помнил расписание любимых каналов. И как-то вдруг, едва заметно, он стал скучать. Да, пожалуй, скука была первым чувством.
Он постоянно чего-то хотел, это прямо-таки грудь жгло, вот только не знал чего. Открывал мысленно список всего, что может и что должен сделать, но желаемого там не находил. Тогда Афоня шёл на компромисс и просто включал телевизор, он здорово отвлекал, в первое время. Там, казалось, знали, чего ты хочешь, даже у тебя не спрашивая. Сейчас новости, потом фильм, потом передача про поваров, а потом и сам не заметишь, как заснёшь. И с утра, вроде, легче, думаешь, вчера просто не с той ноги встал. Но всё повторяется. Снова опустошённый засыпаешь под рецепт запечённого цыплёнка.
Стало тянуть в винный, особенно, если в курилке обсуждали пьянку или по телевизору шла реклама пива. Алкоголь снился. Снилось, как Афоня сидит и с кем-то выпивает, чётко ощущая, что ему очень-очень хорошо, так хорошо, как никогда в жизни ещё не было. Он просыпался под треск будильника и, хоть локти грызи, хотелось сходить за бутылкой. Но Афоня не шёл – держался. Пытался себе втолковать, мол, только сон, ничего там такого невероятного нет. Но сам же себе не верил – сорваться, действительно, очень хотелось.
***
За скукой последовала слабость. Она выражалась во всём – от серьёзных дел, до несущественных мелочей. Всё началось с ненависти к будильнику. Всю ночь Афоня, бывало, ворочался, засыпая только под утро. И тут этот мерзкий звон. А бывало, спать ляжет вовремя, даже немного раньше. Но только откроет глаза и уже ощущает усталость.
Это было не только утром, в остальное время его одолевала лень. Еда попроще, чтоб недолго готовить, есть поменьше, чтобы не идти в магазин. Доходило до того, что когда он валялся и смотрел телевизор, а ему хотелось в туалет, он терпел до последнего. Пока мог сдерживать – лежал – было трудно заставить себя встать.
***
Дни текли. Пришло чувство печали. Внутри катился снежный ком, собирающий всё больше тяжести и усталости. Афоня осознал, что находится в ловушке, когда сбился со счёта дней; когда телевизор стал ненавистен; когда в утренней толкучке автобуса с ним начал здороваться контролёр. Жизнь, её старания, плоды перестали приносить удовольствие. Появилась тоска. По другой жизни, по лучшему себе, по былой любви, по чувству свободы, беззаботности. Тоска по той жизни, которую ещё ребёнком представляешь в своей маленькой лёгкой голове. Представляешь вместо той, жестокой и до тошноты однообразной, которая идёт за окном. Идёт каждый день.
***
Следом за печалью к Афоне пришла апатия. Он и сам не понял, как всё началось. Наверное, он впервые остался один. Без родителей, девушки, алкоголя, знакомых, друзей, собутыльников, сожителей. Вообще один. Быстро ушли интерес переезда и вкус к работе. Афоня перестал замечать мир вокруг. Его настигло то, от чего он всю жизнь прятался и бежал. Это был он сам. Афоня понял, что не знает себя. Никогда не знал. Сначала он отражал желания родителей, потом жил лишь своей девушкой, забыв себя как существо, как личность. Он будто не ощущал своего физического тела, не понимал, что значит самому чего-то хотеть. Казалось, он не герой, только сторонний наблюдатель. Будто смотрит кино. Влюблён в главную героиню, понимает, как всё началось и как должно закончиться. Смотрит в кинотеатре, не помня себя, полностью погрузившись в тот мир. И вдруг – свет гаснет, экран тухнет. Он понимает, что сидит один в пустом зале. Но кто он, как тут оказался, куда идти дальше, что делать – он не знает. Он надломлен, опустошён, обескуражен. Словно глухой от рождения вдруг обрёл слух, и первое, что услышал, было то, как на него грубо ругаются и кричат. Когда всё исчезло, рядом не было людей, которые знали бы всё за него. Тогда он пошёл пить – вино знало что делать. Вино всегда хочет только одного: ещё и ещё вина. А когда и оно исчезло, он снова остался один, в огромном-огромном мире. Словно неожиданно повзрослевший ребёнок. Словно последний человек на земле.
***
И вот он ощущал апатию. А значит не хотел ничего и не испытывал чувств, кроме ноющей неутолимой тоски. Шёл вперёд, но двигался по кругу. Снова пытался сесть на кресло в кинотеатре и продолжить просмотр. Ведь этим он занимался всю жизнь, больше ничего не знал и не умел. Проблема была лишь в том, что кино закончилось. Но умеющий лишь наблюдать не пошёл создавать жизнь. Он продолжил наблюдать. Поставил на карте точки: дом, работа, магазин. И, уйдя, спрятавшись куда-то глубоко в себя, подглядывал, как его тело устало и бессмысленно мечется между ними. Так казалось лучше, правильнее, привычнее. Смотреть, как течение носит его по кругу. А начать жить самому, понять и определиться, чего хочет, выбрать направление – он был не в силах. Не умел и боялся, не верил, что так можно. Цеплялся за призраков прошлого, спрашивая у них: «что дальше?». Но они молчали, а он всё глубже зарывался в себя и всё хуже видел, что происходит снаружи.
Только внутри, в глубине сознания, было не легче. Все силы и всё внимание теперь были направлены туда, на мысли и самокопания. Отвлекала, пожалуй, только работа.
Внешне же всё было по-старому: ездил на автобусе, стоял в очереди, смотрел телевизор. Хотя, на самом деле, уже не смотрел, просто ящик трещал на фоне, чтоб совсем не сойти с ума, чтобы было не так одиноко.
***
Афоня мог часами сидеть или лежать и смотреть в одну точку. В эти моменты он не хотел признавать, что всё взаправду, что всё действительно происходит наяву. Хотелось думать, что когда-то давно он просто уснул и попал в затянувшийся кошмар. Будто в большом спектакле жизни на него больше не написано реплик. Он сидит за кулисами и смотрит, как играют другие. Ждёт, когда всё закончится. На бис не позовут, да он бы и не пошёл. Совсем скоро будут кланяться актеры, зрители разойдутся, всё опустеет. Всё как всегда. И ему плевать, что роль эпизодическая, главной и не хотелось. Хотелось просто уйти, улизнуть пораньше, куда не важно, только бы не сидеть за этими проклятыми кулисами и не выходить больше на сцену. Исчезнуть, обнулиться, уволиться. Шанс на счастье уже был – не получилось. Может, и не один был, всё равно, не получилось.
И как же надоели слова всяких глупцов, которые всю жизнь витают где-то радом. Сделай то, сделай там, тебе легче будет, всё изменится, мне и хуже было. Ну и что? Какая теперь разница? Тебе не противно выходить на вшивую сцену к неблагодарному зрителю – поздравляю.
Все ведь верят, что они особенные, что талантливые или гениальные. Чем меньше сделали, тем сильнее верят. Мол, жизнь не дала, вокруг враги, завистники. Они находят себе это утешение и другим пытаются навязать. Легче же станет – полюби себя. Полюби себя, даже если ты последний неудачник и подлец, если ты идиот, если ты предатель. Закинь в голову росток высокомерия или придумай какую-нибудь отговорку, найди, чем глушить или как не замечать свою мерзость. Ведь ты прекрасен и мир прекрасен, и никак иначе. А смысла не видишь, потому что плохо искал. Все находят, а ты и не искал. Сам хочешь страдать и придумывать, чтоб тебя пожалели. А он такой простой – полюби себя и займись делом. Полюби себя за то, какой ты жалкий, и иди, займись своей тяжёлой ненавистной работой, перестань думать и не возникай. Или полюби себя за то, какой ты жестокий, и иди, убивай одиноких прохожих в вечернем парке. Не важно, рецепт единый для всех. Делай что хочешь, только не забивай голову мыслями. Продолжай механические движения, не выбивайся из системы. Зачем страдать, когда можно работать. Можно уставать до такой степени, что сесть на стул уже будет великим наслаждением. Зачем нужен рай, ведь после ада всё покажется блаженством. Не дай мыслям просочиться в сознание, забей день делами и доживи, наконец, эту жизнь. Но зачем? Зачем так жить? Чтобы предсмертные муки принесли наибольшее в жизни наслаждение? Но если смысл в том, что что-то закончится, тогда зачем это что-то начинать? Терпеть ради того, чтоб терпение прервала смерть? А главное, при этом выдумать какую-нибудь жвачку для мозгов и другим её советовать, чтобы ерундой не занимались, а страдать перестали: «на вот, пожуй, легче станет».
***
Когда Афоня шёл на работу или с работы, глаз невольно цеплялся за фигуры симпатичных девушек. Их милые, но страшно пустые и глупые лица не выражали ничего, кроме непринуждённой улыбочки. В последнее время, он всё чаще вспоминал её, свою вселенную, свою жизнь и любовь. В ней можно было найти абсолютно всё. Он до сих пор любил её. Само существование других женщин казалось оскорблением в её адрес, пародией, жалким подражанием. Он до сих пор любил её и до сих пор ненавидел себя. Пусть даже понимал, что не виноват в её смерти: он не знал, ничего сделать не мог. Но без неё – уже не существовало его. Он ненавидел себя за своё одиночество. Презирал себя за то, что без неё он не умеет и не хочет жить.
***
Хоть Афоня и замкнулся в себе, общаться ему всё-таки приходилось. С коллегами на работе, с кассиршей в магазине, отвечать на приветствия соседей. Но с каждым днём, после того как он бросил пить, люди вокруг становились всё ненавистнее и отвратительнее. Казались глупыми, грубыми, однотипными. Словно дешёвые роботы они каждый день говорили и делали одно и то же. Круг их тем был узок и зациклен на них самих. Каждый день повторяли одинаковые ритуалы, выполняли одну и ту же работу, смотрели всё те же бессмысленные телешоу. И каждый день, снова и снова, они это обсуждали. Но когда люди особенно раздражали Афоню, он оглядывался на себя. Вспоминал свою жизнь, что ему совсем нечего и не с кем обсудить, что у него не осталось даже бытовых ритуалов. Тогда ненависть к себе побеждала ненависть к окружающим, и он с каким-то особенным рвением растворялся в коллективе. Как можно внимательнее слушал безыдейную болтовню, пытался поддержать разговор. Изо всех сил старался найти мелочи, подтверждающие, что они действительно отличные ребята. Что, на самом деле, умные и интересные, что они лучше жалкого высокомерного бродяги.
***
Будни сменяются выходными, выходные буднями. В свободное время становится только хуже. Отдохнуть совсем не получается. Какая-то моральная усталость постоянно шумит фоном. Всю неделю кажется, что работаешь ради выходных, считаешь дни до пятницы. А потом понимаешь, что делать в это свободное время нечего. Выходные – лишь тяжёлый промежуток между ненавистной работой. Всё, чем ни займёшься на выходных, кажется как бы иллюзорным. Кажется, что нет смысла заниматься чем-либо, помимо работы. Да и чего стоит дело, которому можешь уделить лишь пару немощных часов, втиснутых в график между сном и тасканием тяжестей. Когда привыкаешь тратить на себя только шестую часть суток, выходные кажутся обманом, в который не хочется верить, к которому не хочется привыкать.
Делать что-нибудь – лень, не делать ничего – оскорбление этих единственных свободных часов жизни. Всегда заранее рисуется утро понедельника. Оно требует от выходных чего-то интересного и приятного и, в то же время, их обесценивает. Напоминает, что жалкие два дня, так и не начавшись – закончатся, исчезнут, даже не вспомнятся. Выходные, словно, не идут и даже не проходят – они уже прошли. На протяжении двух дней тянется беспощадное ожидание, одёргивая несчастный разум, пытающийся хоть немного забыться.
***
И вот, как раз, в один из таких выходных, когда Афоня был в магазине, его рука соскользнула. В тележке с продуктами, помимо хлеба и колбасы, оказалась бутылка водки. Он пришёл домой и стал пить.
О, как же сильно она сгустила мрак в голове. Теперь спасения не было даже в алкоголе. Он, словно, принял лекарство и обнаружил, что симптомы болезни не исчезли, а обострились. Водка так ему опротивела: этот вкус, этот запах, эти толчки опьянения в голову. Афоня швырнул бутылку в стену – по кухне разлетелись осколки.
Снова попался на это лживое чувство. Будто туман в голове сделает легче. Будто тот мир, мир вещества, лучше и радостнее этого. Будто там нет печалей и тревог. Но ведь эта жгучая пустота остаётся, и ты остаёшься. Боль просто видится немного хуже, но вот она, по-прежнему перед глазами. А на следующее утро, когда ещё и похмелье делает всё в несколько раз острее, кажется, что туман действительно помогал. И замкнутый круг поедает тебя с головой. Ты своё плохо превращаешь во что-то худшее и, возвращаясь от сильной боли к обычной, создаёшь иллюзию облегчения. Бьёшь по стене головой, когда болит нога. Ненавидишь и обычное состояние, и состояние опьянения, но продолжаешь раскачивать качели, чтобы смутно ощущать избавление от собою же созданного ада. И ни во что уже не веришь, заживо сгорая в собственной печали. С каждым глотком приближая к смерти ненавистную жизнь.
***
Но жизнь продолжается. Снова работа, снова дом, снова давка в автобусе. В прошлом ведь тоже не было никакого смысла, так зачем притворяться, что раньше было лучше. Было лишь предчувствие. Мол, ещё чуть-чуть и наступит счастье, во всём. Говорил себе: вот сделаю, пройдёт время, наступит день, совсем немного и, наконец, будет хорошо. Только это «потом» никогда не наступало. Лучшим было предчувствие, но и оно было призрачным. Жизнь всегда закидывала приманку, чтобы ты продолжал стараться, надеяться. Может, никто, на самом деле, не счастлив. А те, кто ходят с довольными лицами, просто думают, что вот-вот поймают удачу за хвост. А что делать, если уже точно знаешь, что нет? Терпеть? Забыться? Продолжать?
Кроме смерти, кажется, выхода нет. Но есть какой-то клапан в мозгу, инстинкт, который не то чтобы запрещает, скорее, вечно откладывает, навевает страха. Как вообще можно жить в мире, где единственным выходом кажется самоубийство, на которое попросту не хватает духу?
***
Курилка, магазин, диван. Приветствия за руку, работа, обед. Новости по телевизору, оплата коммуналки, зарплата. Афоня лишился своего места. Дом не был домом, знакомые не были друзьями. Один, на съёмной квартире, он до конца не мог привыкнуть даже к кровати. Всё было чужим. Ощущал себя так, словно проживает не свою жизнь. Но он не знал, какая теперь его. Сколько бы их не прожил – всюду был лишним.
Смотрел в зеркало и не узнавал себя. Даже тело, казалось, ему не принадлежало. Всё вокруг было иллюзорным, не верилось ни в одно прикосновение, ни в один предмет. Может, он лишь сон или чья-то игрушка. Душа, случайно попавшая не в тот мир. А какой был тот? Может, его душа самая одинокая во вселенной. Она всегда плыла в пустоту среди чёрного холодного космоса. Нет, он не чувствовал себя чужим. Он постепенно переставал чувствовать что-либо вообще. Был лишь сгустком энергии, бесцельно переходящей из действия в действие, попусту рассеивающейся в пространстве.
***
Единственным приятным был момент между окончанием работы и приходом домой. Появлялось какое-то обманчивое предчувствие счастья, улица становилась красивее, спадала рабочая усталость.
А затем пустота. Одинокая мрачная квартира, словно, забирала силы. Афоня садился на стул, в коридоре, и просто сидел. Одетый, потный, усталый. Не находилось мотивации даже встать и раздеться. Пропадало всякое желание, к чему бы то ни было. Ни есть, ни думать, ни шевелиться. Иногда казалось, что это дома плохо, что на улице снова станет легко и хорошо. Но выбравшись на улицу, он сознавал, что идти некуда, не к кому, незачем. Насилу тащился пару кварталов, возвращался. Или садился на какую-нибудь скамейку и сидел так же беспомощно и обессилено, как и в коридоре, на стуле. Смотрел на прохожих или просто под ноги, внимательно разглядывал трещины на асфальте. И только когда уже очень хотелось есть и спать, приходилось идти домой. Лежать иногда по пол-ночи, ожидая момента, когда тело, наконец, отключится. Погружаться в безумные беспощадные сны.
***
Афоня всё глубже уходил в себя, в свои воспоминания. Юность, взросление, раннее детство, первые урывки сознания. Дворы, дороги, старая квартира, где он жил с родителями. Всё представлялось в сумраке – ночью, вечером. Совершенно опустелое, грустное, тоскливое. Одинокий мрачный двор, на окраине, где никого нет, только большая ива тихо шелестит листьями. Темная дорога, он на остановке, ждёт автобуса. Но автобус то ли задерживается, то ли совсем перестал ходить. И как он идёт маленький, откуда-то из гостей. Идёт, наверное, с родителями. Их лиц он не помнит. Видит перед глазами только тёмные силуэты и жёлтые фонари, едва освещающие дорогу.
Почему-то эти фрагменты всё кружились в сознании. Он представлял, что вернулся туда, бродит по этим одиноким мрачным местам. Без цели, без смысла. На их фоне окружающая реальность теряла краски. Не становилась светлее, оставалась такой же невыносимо печальной, но более тусклой. Словно не пригодной даже для страданий. Становилось тошно, но не было сил выйти из вязкого гипноза детской ностальгии. Он бродил по закоулкам сознания, пока не уснёт и не потеряет нить своей мысли. Растворялся в тысячах других не менее безрадостных вещей.
***
В какой-то момент Афоня почти перестал есть. Не то чтоб совсем, он ел очень мало. Во-первых, не было аппетита, во-вторых, сил и желания готовить. Ел, только когда уже стонал и болел желудок. Ел только то, что могло приготовиться в кипятке, желательно в течение пары минут. Крупы, лапшу, супы, пюре – всё быстрого приготовления. Пил в основном воду, так было проще. Да к тому же, ни чая, ни кофе не хотелось. Как ни странно, не хотелось даже умирать. Покончить с собой, казалось, слишком долго и сложно. Организм окончательно выходил на звериные инстинкты. Хотелось, чтобы мышцы не болели и живот не урчал, и снова ничего не хотелось до следующих усталости и голода.
***
В мыслях летели прошлое и настоящее. Абсолютно каждый фрагмент памяти был отвратителен. От раннего детства, до настоящего момента. Даже то, что когда-то казалось счастьем. Память неслась тёмным фоном, вновь и вновь протаскивая перед глазами всю Афонину жизнь. Словно он был Иудой, смотрящим в прошлое и понимающим, что ему никогда не стоило рождаться. Вспоминал мать и с немым вопросом вглядывался вглубь себя, спрашивая: «зачем?». Зачем несчастные люди рождают несчастных людей? Зачем продолжают этот страшный бессмысленный круговорот? Почему ещё не договорились и в один момент не прекратили человеческий род, не остановили размножение? Почему не перестали плодить существ, что могут лишь причинять и терпеть боль; посвящать жизнь гормонам и калориям; бояться, основывая на страхе целые цивилизации; плакать и умирать. Пытающихся романтизировать свои внутренние животные потребности. Больше всего любящих трогать друг друга и смотреть на яркое. А если увидели себя со стороны, романтизировать и это, свою потерянность и бессмыслицу. Валяться в грязи, вылезая из неё, только чтобы продолжать жрать, размножаться и работать. Или посчитать себя особенным и смеяться, и показывать копытцем на других, в сущности, таких же как и ты. Думая, что увидеть, заметить, сказать вслух – значит изменить.
***
Каждый день был похож на похмелье. Нескончаемое ощущение усталости и печали. Всё раздражало: каждый звук, каждый детский крик за окном, каждое лишнее движение. Афоня стал много лежать, ему постоянно хотелось спать. Но уснуть он не мог. Параноидальная тревога сменялась бессильной ленью и наоборот. А если уснуть всё-таки удавалось, то просыпаться было так отвратительно, хотелось, чтобы сон наполнял всю жизнь и никогда не кончался. Этого хотелось, пока сны не стали превращаться в кошмары. Абстрактные мрачные пятна, погружающие на новый уровень депрессии. Спасения не было. Пожирающее себя сознание во всём находило отрицание жизни. Афоня разрушал себя каждым действием, каждой мыслью. Он был, словно, гранатой без чеки, мог в любую секунду взорваться.
***
А что дальше? Чего добиваться? Денег? Деньги ему не нужны, в этом он давно убедился. Любовь? Где-то в глубине она до сих пор живёт: одинокая, безнадёжная, рвущая на части. Подкопить, уйти на «заслуженный» отдых? Но отдых навевает ещё большую пустоту и скуку. Мрак безделья и одиночества поглощает с головой. Никого видеть нет ни сил, ни желания. Делать, что бы то ни было, кажется совершенно бессмысленным.
Жизнь – это поглощение пищи; хождение в туалет; ожидание в очереди; телевизор на фоне; сон, полный кошмаров; стояние под душем; звон утреннего будильника; работа; боль в голове и спине; бесцельное обсуждение всего этого с коллегами и, кажется, всё. Остальное забывается, остального слишком мало, ничего больше не существует.
А потом? А потом смерть. Так может жизнь – это уравнение, где бесцельное существование нужно сократить? Но как же икс? Должно же быть что-то ещё. Наверное, нужно найти неизвестное. Зачем-то ведь этот пример существует. А другие, те кто счастливы, его просто решили? А может, они гуманитарии, и счастливы как раз потому, что никаких уравнений в глаза не видели. Или это всё бред и, что ни говори, суть вещей останется прежней, под каким углом не посмотришь. И жизнь не изменится, и смысла не появится. Никогда.
***
Видел, как они листают ленту в телефонах. Везде: в кафе, на улице, на работе. Нет, не пишут сообщения, не читают книги, не слушают музыку. Равнодушно листают ленту, иногда улыбаются. Бесконечная и бессмысленная, она не отложиться в памяти, не принесёт пользы. Да что там пользы, она ведь даже удовольствия почти не приносит. Её листают между делом, как бы заполняют пустоту. Лента тешит иллюзией действия, призраком удовольствия. Если не знаешь, чего хочешь – листай ленту. Вместо того чтобы подумать и решить или честно ничего не делать.
Так и в жизни. Не знаешь, чего, на самом деле, хочешь, или не хочешь ничего – листай что-нибудь. Найди работёнку, на которую будешь вставать по утрам. Найди пару, чтобы делала часть домашней работы, занималась с тобой сексом. Придумай, как от этого отдыхать. Желательно, что-то вроде телевизора или спортзала, что-то, где не нужно ничего выбирать. Садишься на диван и смотришь или берёшь гирю в руки и тягаешь. А кто ты такой, что, на самом деле, любишь, чего, на самом деле, хочешь? Какая разница? Пока заполняешь жизнь иллюзиями, перестаёшь верить, что возможно по-другому. Иллюзия работы, чтобы чувствовать, что на тебе держится общество. Семья, как на картинке, в учебнике, чтобы понимать, как много ты сделал для человечества. А иллюзия хобби, чтобы притворяться, что такую жизнь тебе кто-то навязал. Главное найти побольше утешений, а другим говорить, что не от чего страдать, что хватит притворяться.
Люди постоянно друг друга учат, хотя, на самом деле, совершенно потеряны, никто ничего толком не знает. Все тянут лямку. А если кто-то из неё вырвется – обрушатся на него. Потому что завидуют, хоть это и отрицают.
Совсем как с пятёрочником в школе. С тем, что не даёт списать. Казалось бы, от него не убудет. А ему завидно. Завидно тем, кто не тянул лямку, но остаётся в выигрыше. Ведь такой пятёрочник ненавидит уроки больше любого прогульщика. Но он терпит, и терпит, и терпит. Он и от вымученной пятерки не получает удовольствия – ищет его на лицах двоечников. Те, кто несчастен и чувствуют боль, дают этому пятёрочнику энергии, создают иллюзию его превосходства. А те, кто нагло смеются двойкам наперекор, взывают зависть – у него нет такой свободы.
Всегда любил тех отличников, что давали списать. Они не тянули лямку, им действительно нравилось учиться. Они не радовались чужим неудачам, им хотелось, чтобы и окружающие были счастливы. Им не нужно было казаться лучше остальных, не нужно было придумывать отговорок, они были пьяны от самого процесса. В этом, наверное, суть. Чтобы быть счастливым, нужно действительно кайфовать от процесса. Нужно, наверное, знать, чего хочешь, и просто делать. Или, как минимум, понять, чего точно не хочешь, и больше не делать никогда.
***
Эта мысль встряхнула Афоню. Он был удивлён, что его тонущее во тьме сознание выдало что-то вроде формулы счастья. Захотелось подышать свежим воздухом. Он встал с дивана, отправился в парк. Нашёл место в тени, сел на лавочку и закурил. Задумался, с чего всё началось, почему его разум стал себя разрушать. В парке играла гитара, пели что-то про любовь. После пожара, конечно. Он сидел и курил, смотря вдаль, не знал, что делать с этой мыслью дальше. Гитарист продолжал петь, Афоня стал вслушиваться:
|
Люди не зря говорят,
Что любят до гроба.
Ведь если один умрёт,
То любят уже другого.
|
И вдруг в Афоне что-то переломилось. А что вообще значит смерть? Любовь то живёт и никогда не умирала. Настоящая любовь бессмертна. И разве может жестокая и нелепая жизнь, со всеми её случайностями, любовь убить? Но ведь любовь – это лишь связь, её не может быть в пустоте. А значит, все, кто связан настоящей бессмертной любовью, тоже бессмертны. Любовь делает их такими.
Музыкант берёт последний аккорд, звук плавно угасает. Афоня подбегает к нему, крепко обнимает, бросает в шапку все деньги, что находит в карманах.
- Спасибо! Спасибо…
В этот момент Афоня словно просыпается ото сна. Только сейчас он понимает, что наступило лето, стоит опаляющая южная жара. Город полон туристов. И он, не думая больше ни минуты, отправляется к морю.
Каждая капелька необозримой бездонной толщи, казалось, хотела быть похожей на солнце, блистая в его лучах. Афоня скинул одежду, нырнул в теплые соленые волны. Вода, будто, смывала с него тяжесть, вымывала из него страх.
К следующей главе:
Также на канале вы можете найти мои стихотворения. Подписывайтесь, ставьте лайки, комментируйте — буду рад каждому.