Меня ждал неприятный сюрприз. Прочитав все произведения Николая Васильевича Гоголя, захотелось поближе познакомиться с жизнью самого автора. Ну вот незадача, я не нашел книгу, написанную о нём в постсоветский период. Ведь Гоголь был очень непростым человеком, человеком со странностями. Но в советских изданиях вряд ли будут писать про такие, запретные в СССР темы, как отношение к религии, мистификации и через неё различные предсказания, отклонения в психике восприятия. Без этих тем, характерных в жизни Гоголя, его биография будет, скорее всего, напоминать биографию члена Политбюро ЦК КПСС, скучную, как телефонный справочник. Я выбрал книгу, которая впервые была издана в далёком 1934 году. Надеялся, что в те годы цензура была более лояльной. Это была книга Александра Константиновича Воронского «Гоголь».
Александр Константинович был довольно деятельный литературовед, критик, публицист того времени. Нужны ли были подобные специалисты в области культуры Советской власти? Вопрос напрашивается сам собою. 13 августа 1937 года Вронский был расстрелян, как враг народа. Его супруга была сослана в мордовские лагеря, а затем в Акмолинский лагерь жён изменников родины (АЛЖИР).
Но мне несколько не повезло. Александр Воронский в своей книге «Гоголь» предлагает читателю не столько традиционную биографию, сколько глубокий и разносторонний анализ творчества великого писателя. Безусловно, книга интересная, представляет собой ценный труд для тех, кто хочет лучше понять художественный мир Гоголя, проникнуть в суть его произведений, разобраться в их символике и скрытых смыслах. Однако тем, кто ожидает подробного жизнеописания, возможно, будет немного недоставать хронологической последовательности событий, деталей быта или личных переживаний Николая Васильевича. Воронский делает акцент именно на литературную сторону, исследуя тексты, их структуру, влияние на современников и потомков, а сама биография порой отходит на второй план.
Гоголь - человек сложный, противоречивый, во многом загадочный. Он был «себе на уме» — эта фраза как нельзя лучше отражает его внутренний мир. Писатель с юности отличался замкнутостью, склонностью к мистификациям, а его поведение часто казалось окружающим странным и даже вызывающим.
«В утверждениях Аксакова, особенно относительно влияния на Гоголя Константина, содержатся преувеличения; Гоголь был всегда себе на уме, видел и знал много такого, что Константину Аксакову и не грезилось. Как художнику у него Гоголю учиться было нечего, да и как гражданин Гоголь был содержательнее и глубже его. Надо также принять поправку на всегдашнее уменье Гоголя пользоваться друзьями для своих самых разнообразных житейских целях. Однако, славянофилы, на самом деле, ускорили духовный кризис Гоголя, хотя сознательно они едва ли к этому стремились, как видно из их отношения к «переписке с друзьями».
Влияние славянофилов на Гоголя выражалось в том, что они укрепляли в нем «сильное чувство России»: России-де свыше начертаны особые, отличительные от Западной Европы пути, в национальном самосознании русского народа таится вполне самобытный дух и т. д. Обращение к прошлому, религиозность, которые и без того был в наличии у Гоголя, получали поддержку со стороны славянофилов, чрезвычайно ценившихся талант Гоголя и старательно за ним ухаживавших.
Несмотря, однако, на эти ухаживания, на «сильное чувство России» Гоголь тяготился пребыванием в ней и спешил выбраться в Рим. Он делает попытки занять в Риме какую-нибудь правительственную должность, в частности имеет в виду устроиться при Кривцове, получившем там место директора русской Академии художеств. Николай Васильевич готов обойтись жалованием в тысячу рублей. Хлопоты его, однако, ничего ощутительного, пока не дали.»
Воронский не обходит стороной эти особенности, показывая, как они отражались в творчестве. Гоголь болезненно воспринимал критику, был крайне требователен к себе, мучительно переживал творческие неудачи, а в зрелые годы его, и без того хрупкое, психическое состояние усугублялось религиозными исканиями. Одной из самых ярких странностей Гоголя была его одержимость телесностью, особенно в негативном ключе — отвращение к собственному телу, страх болезней, навязчивые мысли о тлении и смерти. Автор книги о Гоголе высказывает предположение о том, что многие предрассудки Гоголя были приобретены в детстве.
«В Гоголе пропал гениальный народный художник, писатель «во вкусе черни». Произошло же это оттого, что он жил в мрачной, в отравленной общественной среде. Еще в детстве у Гоголя наблюдались болезненные предрасположения. При здоровых условиях они не получили бы развития, но налицо был крепостная, николаевская Россия. Отец Гоголя при веселом нраве был суеверен, мнителен, рано заболел страхом смерти. У родственника магната Трощинского Василий Афанасьевич являлся артистом, шутом, исполнителем самых разнообразных поручений, что, вероятно, зорко примечал наблюдательный Гоголь — подросток. Мать Гоголя, Мария Ивановна, отличалась крайней неуравновешенностью характера, наклонностью к мистицизму.
Гоголь воспитывался в окружении мелкого и средне-поместного крепостного уклада. Этот уклад разлагался. Рынок, деньги, банки, Европа, хлебные цены, фабрики и заводы властно вторгались в тихие Васильевки. Крепостная «вещественность» превращалась в рухлядь, в ветошь и «дребезг», в хлам и ералаш. Водворялась мерзость запустения и оскудения, нечто захолустно-унылое, щемяще-тоскливое и безнадежное. Люди были похожи на свои вещи; от них веяло трупными запахами. Они чавкали, сопели, жрали, спали, тупели, теряли человеческий облик.
В Нежинском лицее Гоголя только терпели как «бедного родственника». Над его неряшеством, хилым видом смеялись и издевались. Это было к тому же время, когда Александр «благословенный» скинул с себя маску «либерального» реформатора, впал в окончательное ханжество. В школах преобладали катехизис, обедня, поповская ряса, поучения и проповеди.»
Эти мотивы явственно проступают в его произведениях — вспомним хотя бы нос майора Ковалёва, ушедший гулять по Петербургу, или ужасающие описания трупов в «Вие». Воронский подробно разбирает эти образы, связывая их с личными фобиями писателя. Гоголь боялся быть похороненным заживо, и этот страх впоследствии оказался пророческим — ходили слухи, что при перезахоронении его тело обнаружили в неестественной позе, будто он действительно проснулся в гробу.
Вообще, чтение произведений Н.В. Гоголя имеет один, очень интересный нюанс. Когда читаешь одно - два его произведения, то они воспринимаются обычно. Но когда читаешь подряд несколько его произведений, то со всей полнотой проявляется мистика. Причём мистика наполняет произведение ещё большим содержанием. Невозможно отмахнуться от мистики, она заставляет вновь и вновь переживать прочитанное. Мало того, начинаешь искать в своём бытие какие-то намёки на что-то подобное. По-моему Гоголь так и остался самым нераскрытым, самым загадочным автором. В идеологические советские времена мы лишь познавали тексты Гоголя. В иные времена он бы был самым таинственным и очень востребованным автором.
Ещё одной чертой, на которую обращает внимание Воронский, была маниакальная скрупулёзность Гоголя в работе. Он мог годами править уже готовые тексты, доводя их до идеала, а иногда и вовсе уничтожал написанное, считая недостойным. Так погибла вторая часть «Мёртвых душ» — писатель сжёг её, не в силах достичь желаемого совершенства. Эта одержимость граничила с психическим расстройством, и Воронский умело показывает, как подобные душевные метания влияли на стиль и содержание его произведений. Интересно и то, как Гоголь относился к своему дару. Он не считал себя просто литератором — ему виделась миссия, почти пророческое предназначение. В поздние годы он всё больше уходил в религиозные размышления, пытался проповедовать через письма и публицистику, чем вызывал недоумение даже у близких друзей. Воронский анализирует эту трансформацию, показывая, как из сатирика, высмеивающего человеческие пороки, Гоголь превратился в моралиста, пытающегося наставить Россию на путь духовного спасения.
Книга Воронского даёт возможность взглянуть на Гоголя не как на хрестоматийную фигуру, а как на живого, страдающего, ищущего человека, чьи личные демоны стали двигателями его гения. Пусть биографических деталей здесь меньше, чем литературного анализа, но зато сам художественный мир Гоголя раскрывается во всей своей сложности и многогранности. Читатель видит, как личные страхи, странности и душевные терзания писателя преломлялись в его текстах, делая их такими пугающими, завораживающими и вечными.
В целом, книга оставляет впечатление добротного, вдумчивого исследования, которое будет особенно полезно тем, кто уже знаком с основными фактами жизни Гоголя и хочет глубже погрузиться в анализ его произведений. Воронский не идеализирует своего героя, не скрывает его слабостей и противоречий, и от этого образ писателя становится только живее и человечнее. Если же читатель ждёт от книги подробного рассказа о детстве, юности, отношениях с современниками или путешествиях Гоголя, то, возможно, ему стоит обратиться к другим биографиям. Но для понимания творчества, для осмысления связи между личностью автора и его текстами работа Воронского — прекрасный выбор.
Гоголь в изображении Воронского — это вечный странник, мятущаяся душа, гений, разрывающийся между смехом и ужасом, между верой и отчаянием. Его произведения — не просто классика, а отражение глубоко личных, подчас мучительных переживаний.
Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы! Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста, 👍 и подписывайтесь на мой канал