Костыль скрипел по асфальту, выворачивая нутро каждым шагом. Серёга прижал к груди потрёпанный рюкзак — хоть какая-то защита от промозглого ветра, продувавшего насквозь тонкую куртку. Тридцать шесть часов в поезде, за окном — долбаная осень, вместо тёплой встречи — пустой перрон.
— Да чё ты не отвечаешь-то? — буркнул он в трубку телефона. — Машк, ну блин... Алё?
Гудки хрипели в динамике, как его собственные лёгкие после разрыва на морозе два месяца назад. Серёга сплюнул, неловко переступая с костылем через лужу, и случайно задел им тётку в пуховике.
— Глаза разуй! — огрызнулась она. — Калека...
— Сама бы попробовала! — заорал он вслед, но тётка даже не обернулась.
Хотелось жрать, курить и чтоб Машка встретила, как обещала. Хотелось, чтоб хоть что-то после этих чёртовых трёх месяцев в тайге пошло как надо.
Подъезд встретил знакомой вонью кошачьей мочи и варёной капусты. Лифт, конечно, не работал — когда он вообще работал в их доме? Серёге пришлось тащиться на четвёртый пешком, обливаясь потом и желчью.
Три минуты он стоял перед дверью, тупо уставившись на облупившуюся краску. Пальцы почему-то заледенели, хотя в подъезде было душно. Чё он, как пацан? Чё телится? Его квартира, его дом, его жена. Серёга выудил из кармана ключи и открыл дверь.
Тишина вломилась в уши громче, чем музыка на полную. Ни телека, ни стука посуды на кухне, ни Машкиного трёпа по телефону.
— Машк, ты где? Я дома.
Голос разнёсся по квартире и вернулся эхом. Серёга бросил рюкзак в коридоре и прошкандыбал на кухню. На столе — остатки вчерашней еды, два бокала. В раковине грязная посуда. Холодильник пустой — пара яиц, плесневелый сыр.
На магните записка кривым Машкиным почерком: «Еды нет. Щас вернусь». Бумажка пожелтела и свернулась по краям.
Серёга почувствовал, как под рёбрами что-то противно заскреблось. На плите — кастрюля с остатками макарон, уже заросших плесенью. «Щас» затянулось надолго.
Он прошёл в комнату. Зачем-то открыл шкаф — Машкиных вещей не было. Ни шмоток, ни косметики на туалетном столике. Как будто никогда и не жила тут.
Ящик комода со сбережениями был выдвинут. Пусто. Даже конверт, в котором лежали отложенные на новый холодильник тридцать тысяч — исчез. Вместо них — стопка неоплаченных счетов. За свет. За газ. За отопление. За три месяца. Пальцы невольно сжались, комкая бумагу.
— Да ты... — челюсть свело, слова не шли.
Телефон звякнул в кармане. Серёга нашарил его негнущимися пальцами.
«Привет! Это автоответчик Мэри! Я в Турции на отдыхе, так что не теряйте! Целую, обнимаю!»
Мэри, значит. «Машка» стало слишком простым.
Сосед Михалыч оказался единственным, кто нашёлся. Вышел на лестничную клетку в растянутой майке и трениках с пузырями на коленях. Затянулся дешёвой сигаретой, глядя куда-то мимо Серёги.
— Да недели три как упорхнула твоя, — сказал он, почёсывая небритую щёку. — Хахаль на тачке приезжал. Бородатый такой, поджарый.
— Ты видел? — Серёга стиснул костыль так, что пальцы побелели.
— А чё мне не видеть? Я на лавочке сидел, когда они шмотки грузили. Она увидела меня, раскраснелась вся. Говорит: «Михалыч, Серёге скажи — я к маме поехала». А у меня язык не повернулся сказать, что мать её уж пять лет как на кладбище. — Михалыч затянулся, выпустил дым. — Да и вообще, не моё это дело, между мужем и женой кто полезет...
— А тачка какая? — перебил Серёга.
— «БМВ» чёрный. Я в них не разбираюсь, но номера московские.
Что-то щёлкнуло в голове. Кусочки мозаики сошлись.
— Это ж Костян! — выдохнул Серёга. — Машкин бывший...
— Может и Костян, — пожал плечами Михалыч. — Только Турция не мамин дом, это точно.
Серёга вдруг улыбнулся — криво, одним уголком рта.
— А знаешь, чё они взяли ещё кроме шмоток?
— Откуда мне знать-то? — Михалыч затушил бычок о перила.
— Неоплаченные счета оставили. И пустую хату.
По лестнице застучали шаги. Показалась растрёпанная девчонка лет семи-восьми, в куртке нараспашку. Волосы торчком, взгляд исподлобья.
— Пап, мама сказала, ты долго ещё?
Серёга вздрогнул, непроизвольно отшатнулся. Уставился на девочку как на приведение.
— Сейчас иду, Аришка, — сказал Михалыч. — Иди пока, я догоню.
Девочка фыркнула, развернулась и убежала вниз.
— Не знал, что у тебя дочка, — сказал Серёга хрипло.
— А хрен ли ты вообще знаешь о соседях? — неожиданно зло ответил Михалыч. — Три года рядом живём, а ты даже «здрасьте» через раз говоришь.
Серёга промолчал. Правда, хрен ли он знал о ком-то, кроме вахты и Машки.
— Слушай, — Михалыч вдруг замялся. — Есть пара бутылок пива в холодильнике. Может, зайдёшь? Чё один-то сидеть?
Телефон разрывался от звонков. Начальник участка. Коллеги с вахты. Машкина подруга Ленка.
— Серый, ты чё пропал? На планёрку не явился, не отвечаешь! Бригада без тебя как без рук! — орал в трубку начальник.
— Я это... приболел, — Серёга с трудом ворочал языком. Голова раскалывалась.
— На больничный иди по-человечески! А то уволю нахрен!
Серёга бросил трубку. Третий день он не выходил из квартиры. На столе — пустые бутылки, окурки, остатки еды из доставки. Счета так и валялись на полу — растоптанные, смятые.
Телефон зазвонил снова. Номер с кодом Турции.
Три гудка. Четыре. Пять. Палец завис над кнопкой ответа, но в последний момент Серёга сбросил вызов. И тут же телефон тренькнул сообщением.
«Серёж, прости, нам надо поговорить. Я не хотела так».
Пальцы сами набирали ответ: «Бабки верни». Но он не отправил. Вместо этого написал: «Костяну привет передавай, петуху московскому».
Телефон снова зазвонил.
Серёга швырнул его об стену. Осколки экрана брызнули во все стороны, как те искры от сварки, когда его нога попала под обвал на вахте.
В дверь стучали. Настойчиво, громко.
Серёга открыл не сразу. Перед ним стояла Аришка, дочка Михалыча.
— Папа сказал, тебе это, — она протянула кастрюлю. — Суп. Мама сварила.
— А... — Серёга растерялся. — Спасибо.
— У тебя нога болит? — Аришка уставилась на костыль.
— Да, на работе сломал.
— А моя мама говорит, ты жену потерял.
Серёга поперхнулся:
— Чего?
— Мама думает, я не слышу, когда они с папой разговаривают, — деловито пояснила Аришка. — Она сказала, твоя жена съехала с хахалем, а ты теперь как потерянный.
Хотелось заржать в голос и зареветь одновременно.
— Ну да, типа того, — выдавил Серёга.
— Странно, — Аришка нахмурилась. — Взрослых вообще обычно не теряют. Это дети теряются.
И с этим откровением она развернулась и ускакала по лестнице вниз, оставив Серёгу с кастрюлей дурацкого супа в руках.
Когда Михалыч позвонил в дверь вечером, Серёга открыл неожиданно быстро. Он уже успел побриться и даже переодеться в чистое.
— Принёс тебе. Новый, — Михалыч протянул коробку с телефоном. — Недорогой, но рабочий. У меня знакомый в салоне со скидкой продал.
— Я отдам, — Серёга принял коробку. — Спасибо за суп, кстати. Вкусный.
— Чё делать будешь? — Михалыч прошёл на кухню без приглашения, по-свойски.
— В смысле?
— С Машкой твоей, с баблом пропавшим, с квартирой просроченной?
Серёга хмыкнул.
— Дак а чё тут думать? На работу выйду, счета оплачу. Жизнь-то не кончилась.
— А Машка?
— А что Машка? — Серёга дёрнул плечом. — В Турции она. С Костяном своим. Пусть хоть на Марс летит.
Вдруг нестерпимо захотелось курить. Или чтоб кто-то помог ему разобраться, что делать с этим тупым, тянущим чувством под рёбрами.
— Я ведь ей даже не позвонил. Перед вахтой. Не сказал, что еду зарабатывать. Просто собрался и свалил. — Серёга говорил медленно, с трудом. — Привык, что она как мебель. Всегда на месте. А она...
— Она — что? — Михалыч глянул исподлобья.
— Она ушла, вот что, — Серёга вдруг стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула чашка. — И бабки забрала. Все, что на холодильник копили.
— На холодильник? — переспросил Михалыч.
— Ну да, на холодильник, а теперь — на Турцию. Они с Костяном своим знаешь сколько там просадят за неделю? Столько я за три месяца на вахте не заработаю!
— То есть ты копил на холодильник, а она потратила всё на Турцию с любовником?
— Да! — заорал Серёга, а потом вдруг осёкся. — Нет. Не так.
Михалыч молча ждал.
— Я обещал, что мы поедем. Вместе. На море. Три года обещал. И всё время что-то важнее находилось. То холодильник. То крыша течёт. То мотоцикл я захотел. А она всё повторяла: «Серёж, давай съездим на море? Хоть раз в жизни? Увидим всё это своими глазами?» — Серёга помолчал. — И вот, своими глазами. Увидела. Только без меня.
Правый глаз вдруг начал дико чесаться. Серёга потёр его рукой, размазывая что-то горячее и мокрое по щеке.
— Да ладно тебе, — Михалыч неловко похлопал его по плечу. — Бабы — они такие.
— Не в бабах дело, — Серёга говорил глухо, с хрипотцой. — Я сам... Ту ногу сломал, когда пытался чужие косяки исправить. А свои — хрен. Вообще хрен.
Они долго сидели молча. Потом Серёга неожиданно усмехнулся:
— Знаешь, я ведь ей даже не позвонил. Сломал телефон, как придурок. А может, она уже там всё просадила. И домой собралась. А я тут сижу, жалею сам себя.
— Ты это... — Михалыч помялся. — Новый телефон есть. Позвони ей.
Аэропорт гудел людским муравейником. Серёга сидел в кафе у выхода из зоны прилёта, вертя в руках картонный стаканчик с остывшим кофе. Рейс из Анталии задерживался уже на час.
Он в сотый раз перечитывал их последние сообщения.
«Да, я возвращаюсь послезавтра. Рейс TK1618. Но зачем тебе это?»
«Встречу».
«Не надо, Серёж. Не нужно это нам обоим».
«Я встречу. Мне надо кое-что сказать».
Костыль теперь лежал рядом на стуле. Нога всё ещё ныла к перемене погоды, но ходить Серёга уже мог почти нормально.
Табло загорелось зелёным: «Рейс TK1618. Прибыл».
Первые пассажиры пошли через двери выхода. Семейные с детьми, пожилые пары, одинокие бизнесмены с портфелями.
И вот — она. Загорелая, похудевшая, в новом платье. Тащит чемодан, почти вдвое тяжелее неё самой. Одна.
Их взгляды встретились. Машка замерла на месте, вцепившись в ручку чемодана.
— Привет, — Серёга подошёл, прихрамывая. — Как отдохнула?
— Нормально, — она облизнула пересохшие губы. — А ты... лучше выглядишь.
— Ты платье новое купила?
— Да.
— Тебе идёт.
Они стояли, не зная, что говорить дальше. Вокруг бушевал аэропорт — встречающие обнимались с прилетевшими, кричали дети, объявляли рейсы.
— Я сбежала от него, — вдруг сказала Машка. — От Кости. На третий день. Он... он не такой, как казалось.
Серёга молчал.
— Денег почти не осталось, — она говорила быстро, нервно. — Еле на обратный билет хватило. Я знаю, ты мне не простишь...
— Машк, — перебил Серёга. — Я тебя не виню. И счета за квартиру я заплатил. И вообще...
Он замолчал, рассматривая её по-новому, будто впервые. На шее — незагорелая полоска от цепочки, которую он подарил ей пять лет назад. Родинка над правой бровью — точь-в-точь как у их нерождённого ребёнка на УЗИ. И глаза — зелёные, уставшие, полные страха и надежды.
Машка вдруг стиснула ладонями чемодан так сильно, что побелели костяшки:
— Если ты меня выгонишь, я пойму.
— Не выгоню, — Серёга забрал у неё чемодан. — Ты хоть море-то нормально увидела?
— Увидела, — она вдруг всхлипнула и тут же прикусила губу. — Только почему-то всё время тебя там не хватало.
Серёга хотел сказать что-то важное, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто протянул руку и аккуратно стёр большим пальцем слезинку с Машкиной щеки.
— Домой? — спросил он тихо.
Машка кивнула, не доверяя голосу.
— Домой, — повторил Серёга.
И впервые за долгое время это слово прозвучало не как название места, а как начало пути.
Retry