— Папулечка приехал! — Танька подпрыгивала у двери, взвизгивая на каждом слове, как будто ее щекотали.
Инка поправила волосы и размазала по губам помаду. Глянула в зеркало — глаза пустые, как у дохлой рыбы. Ну, ничё, не в первый раз. Набрала воздуха, чтобы растянуть лицо в улыбке, но вдруг горло сдавило так, что чуть не вырвало.
— Ну чего копаешься? — Танька барабанила по косяку, выбивая дробь пяткой. — Он уже на третьем этаже!
— Да иду я, иду, — Инка шмыгнула носом и потерла переносицу. Блин, только бы выдержать. Это просто еще два месяца. Потом решит.
В коридоре заскрежетал ключ. Танька рванула к двери, заскользила носками по паркету.
— Ну, здорово, малявка! — Димка ввалился в квартиру с двумя баулами, от него несло холодом и какой-то химией. Подхватил дочь под мышки, покрутил в воздухе. — Ты чё, опять выросла? Я ж просил не расти, пока меня нету!
Танька повисла на нем, болтая ногами и заливаясь смехом.
— А я новое платье надела! Спецом для тебя! Мама сказала, что...
— Здравствуй, — выдавила Инка, делая шаг вперед. На лице Димки отразилось что-то, похожее на замешательство, но он тут же улыбнулся — слишком широко, слишком быстро.
— Привет, красотка, — он наклонился поцеловать, но Инка дернула головой, и его губы мазнули по щеке.
Танька все висела на нем, тарахтела про какую-то ерунду в садике. Димка слушал, кивал и не сводил глаз с Инки.
— Ты чё такая... зеленая? — спросил он наконец. — Приболела?
Правое веко Инки начало дергаться. Чертово веко, всегда ее выдавало.
— Нормально всё, — она отвернулась. — Ужинать будешь? Или сперва в душ?
— Сначала обнимашки! — заорала Танька, обвиваясь вокруг его ноги, как обезьянка.
Димка замер с приоткрытым ртом, будто забыл, что хотел сказать. Потом медленно опустил баулы.
— Слышь, Инк, мы поговорить можем?
У Инки что-то оборвалось внутри. Прямо сейчас? При ребенке? Серьезно?
— Танюш, иди мультики посмотри, — выдавила она. — Папе надо отдохнуть с дороги.
— Не хочу! — Танька еще крепче вцепилась в Димкину ногу. — Я по нему скуууучала!
— Танька! — рявкнул Димка, и та сразу отцепилась, вытаращила глазенки. — Брысь в комнату!
— Ты чего орешь на ребенка? — прошипела Инка, когда Танька, шмыгая носом, скрылась за дверью.
— А ты чего физиономию корчишь? — Димка стащил куртку, швырнул на тумбочку. — Думаешь, я не вижу, как ты лыбишься через силу? Что опять не так?
Инка прикусила щеку изнутри — до боли, до вкуса крови. Нет, только не сейчас. Только не здесь. Потом.
— Всё нормально, — выдавила она. — Просто устала. В садике карантин был, Танька дома сидела неделю. На работе запары.
Димка смотрел недоверчиво, сощурившись, как будто пытался пройти сквозь ее ложь насквозь.
— А я думал, ты обрадуешься, — буркнул он наконец. — Два месяца ждала, все-таки.
— Я рада, — Инка заставила себя улыбнуться. Правда веко дергалось так, что казалось, будто в нем застрял комар. — Просто... просто правда устала. Иди в душ, я разогрею ужин.
— Ага, — Димка подхватил баулы. — И это... я там презент привез. Для тебя.
— Спасибо, — Инка развернулась к кухне, держась за стену. Колени дрожали.
В комнате хныкала Танька. Диван отчетливо скрипнул под тяжестью Димки, потом что-то прошептал. Потом дочка затихла. Инка сползла по стенке на пол и закрыла лицо руками.
Что она делает? Зачем все это?
Потому что ей нужно еще два месяца. Пока не найдет новую квартиру. Пока не придумает, как сказать Таньке. Пока не отложит денег.
Через десять минут Димка вышел из комнаты, волосы взъерошены, как будто он опять доказывал дочке, что он ёжик.
— Спит, уработалась, — сказал он, присаживаясь рядом. — Говорит, вы тут шкаф передвигали вчера. Тяжелый, небось.
Инка замерла. Шкаф? А, да, точно. Но двигали его не они с Танькой.
— Да, — она нервно дернула плечом. — Ей обещали новую кровать в садике, так она туда приходит и все спрашивает, где кровать. А я ей говорю, мол, и дома надо кровать освободить сначала, вот и...
Она несла какую-то чушь, и по лицу Димки видела, что он не верит ни единому слову. Веко продолжало предательски дергаться.
— Инк, так что случилось-то? — Димка сел напротив, оперся локтями о колени. — Пока меня не было.
— Ничё, — вырвалось у нее. — Отстань!
— Не, ну ты опять в свои игры решила поиграть? Я приезжаю домой, а ты мне фальшивые улыбочки строишь, как будто я... — он осекся. Инка словно физически ощутила, как его мозг щелкнул тумблером, переключился в режим подозрения.
— Это че за хрень? — Димка подскочил, схватил с тумбочки ее телефон. — Ты кого-то пускала в дом? Танька сказала про шкаф, а ты там что-то мямлить начала...
Инка машинально потянулась к телефону, но Димка отдернул руку, и в темных глазах что-то сверкнуло.
— Дай сюда, — Инка тоже встала. Ее трясло, но она держалась прямо. — Это мой телефон.
— Ты мне зубы не заговаривай! — Димка сделал шаг вперед, и почему-то у Инки кольнуло под сердцем — страхом? или сожалением? — Кого ты приводила в дом?
— А тебе-то что? — вдруг выкрикнула Инка, и внутри что-то лопнуло, как струна, как гнилая резинка. — Ты все равно тут почти не живешь! А мне что, одной куковать? Я, может, тоже жить хочу!
— Чего? — Димка отшатнулся, как от удара. — Ты что, бл... то есть, ты... пока я пахал как проклятый на вахте...
Его лицо окаменело, а потом вдруг осветилось таким мучительным пониманием, что Инка почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Вот оно что, — процедил он. — А я-то, дурак, думал... На Севере горбатился, денег копил, чтоб отпуск на море тебе сделать. У меня ж щас четыре недели, нам же в Турцию надо было... все оплачено...
Инка нервно сглотнула. Какой еще отпуск?
Димка дернул молнию на сумке, вытащил конверт, швырнул на стол.
— Всё тут, — сказал он безжизненным голосом. — Билеты, отель. Хотел сюрприз сделать. На годовщину.
У Инки во рту стало кисло, как будто батарейку разгрызла.
— Годовщину?
— Ты что, совсем со своим хахалем мозги растеряла? — Димка смотрел с такой болью, что у Инки ломило зубы. — Десять лет как поженились. Я ж тебе из-за этого не звонил последние дни — сюрприз готовил, думал...
— Дим, послушай... — Инка шагнула к нему, но внезапно Димка рассмеялся — коротко, по-собачьи.
— Не надо, Инк, — сказал он устало. — Я не дурак. Два месяца молчала, как воды в рот набрала. Я думал, обиделась, что я контракт продлил. А ты, значит...
Он вдруг присел на корточки и начал снимать ботинки.
— Ты что делаешь? — Инка растерянно смотрела на его склоненную голову, на торчащий вихор.
— А ты как думаешь? Сваливаю, — он говорил спокойно, почти равнодушно. — К Серому поеду. Завтра вернусь, когда Таньку в садик отведешь, вещи заберу.
— Дим, стой, — Инку затрясло, и не от обиды, и не от стыда, а от какого-то темного, сосущего ужаса. — Ты все не так понял...
— Да ладно! — Димка выпрямился и вдруг оказался таким близким — родным запахом, щетиной на щеках, морщинками у глаз. — Ты только что сама все сказала. Жить хочешь. Без меня, значит.
— Дима, — Инка вдруг поняла, что плачет. Что уже несколько минут ревет, как дура. — Я не то имела в виду... Просто...
Она умолкла. Что "просто"? Что она ему скажет? Что последние полгода встречается с другим? Что дело не в его вахтах, а в их отношениях, давно остывших, как забытый в микроволновке чай? Что решила уйти, а потом струсила, и теперь сама не знает, чего хочет?
Димка смотрел на нее тяжело, исподлобья, и Инка вдруг увидела, как он постарел за эти два месяца. Морщины-скобки у рта прорезались глубже, залысины выше, серебристая нить в бороде.
— Мама? — сонный голосок из комнаты заставил их обоих вздрогнуть. — Вы чего кричите?
На пороге стояла Танька, волосы растрепаны, на щеке отпечатался след от подушки. Сердце у Инки дернулось и забилось быстро-быстро.
В глазах ребенка стояли слезы. Чистые, настоящие.
Димка молча нагнулся и обнял Таньку. Его плечи странно дрогнули.
— Все хорошо, зайка, — прошептал он. — Просто папа и мама... немножко поссорились.
— Из-за чего? — Танька шмыгнула носом.
Инка внезапно разревелась как девчонка — взахлеб, размазывая сопли по лицу.
— Из-за шкафа, — выдавила она. — Просто папа думал, что шкаф надо двигать вдвоем, а я... я попробовала сама, понимаешь?
— И у тебя получилось? — Танька уставилась на нее круглыми, доверчивыми глазами.
— Нет, — Инка вдруг села прямо на пол, подогнув под себя колени, как в детстве. — Одной тяжело. Нужно... нужно, чтобы кто-то помогал.
Они с Димкой смотрели друг на друга через комнату — сквозь слезы, сквозь десять лет вместе, сквозь два долгих месяца порознь.
В углу рта у Димки появилась новая морщинка. В сорок пять она превратится в глубокую складку. Если... если она будет рядом, чтобы это увидеть.
— Дим, может, чаю? — вдруг сказала Инка. — С дороги. И я тут... пирог испекла. Неудачный, правда.
Димка молчал целую вечность. Потом сказал:
— Давай. Только сначала этот чертов шкаф передвинем. Мне Танька показала, там петли погнуты.
Инка кивнула, поднимаясь с пола. Ноги дрожали, но она устояла.
— Только не надо больше этих... фальшивых улыбок, ладно? — тихо сказал Димка.
И вдруг впервые за долгое время Инке захотелось улыбнуться по-настоящему.